Но в пожаре уцелела деревянная «храмовая» скульптура «Представителя человечества», вырезанная самим Штейнером. Фигура человека в специфической сакральной позе (одна рука поднята вверх, другая обращена к земле), стоящего между побораемыми им чудовищами Люцифером и Ариманом, должна была выразить само существо Штейнерова, как сказали бы сейчас, проекта…
О своих драмах-мистериях Штейнер однажды сказал Маргарите Сабашниковой: «Если бы люди их правильно восприняли, мне не нужно было бы больше ни писать книг, ни читать лекций»[983]. Предполагалось, что в этих странных пьесах заключена вся «духовная наука». Однако до антропософов они не доходили. Сабашникова признавалась учителю, что в ней они «не находят… никакого отклика», их герои казались ей поначалу «бескровными схемами». Первая реакция Аси Тургеневой на мюнхенские действа была наивно-восторженной, но не слишком сознательной: мистерии, вспоминает она, «произвели громадное впечатление, хотя я вряд ли что-то поняла в отношении языка»[984]. Штейнеру приходилось не раз, отвечая на вопросы учеников, раскрывать свои авторские принципы и посвящать мистериям особые лекционные курсы. Почти нет сомнений в том, что и Евгения мало что поняла, присутствуя на постановках «Стража порога» и «Преображения душ» с их сложным текстом и специфически антропософским содержанием. К тому же сюжетно эти драмы продолжают две первые, а у Евгении возникли трудности (несмотря на блестящее знание языка) уже при чтении «Врат посвящения». Впервые взяв в руки в Мюнхене текст мистерий, она вскоре записала в дневнике: «Читаю их, очень трудно понимать от тоски, собственной спутанности, от их сложности»[985]. Думается, она была разочарована. Представление о мистериях у нее сложилось в ходе общения с Ивановым – как романтическая картина «посвящения», восходящая к филолого-археологическим немецким штудиям XIX в. Штейнер же, отказавшийся от самой идеи богопочитания, разрабатывал мистерию