Евгения Герцык имела в виду как раз стяжание учеником-антропософом памяти о своих предыдущих жизнях, – своих личностях[976], ликах, когда писала: «Для завершения жизни и истины нужно раздробиться, осознать эти лики, пробудить их»[977]. По-видимому, она пыталась воображением воспроизвести в себе это состояние; «раздробление» целостного лика (на опасность чего ей указал Бердяев) ею расценивалось как духовная смерть, которая «и есть только раздробление, разложение на многих»[978]. Принять или не принимать ее, вставать на этот страшный духовный путь, ведущий к личностному распаду, или бежать его? «Зерно не оживет, пока не умрет», – убеждала себя Евгения, извращенно-декадентски толкуя Иоанново Евангелие. Но из глубины – вероятно, как память о «времени Обители» – звучало, опрокидывая все антропософские доводы: «И это-то так мучительно – отречение на тысячелетия, может быть, от единства и, значит, от Бога, которому отдать душу единым вздохом»[979]. Вникая в мюнхенский дневник Евгении Герцык, можно почти с достоверностью утверждать: русские антропософы говорили с ней о самом главном – о бессмертии, как его толкует «духовная наука». Эти записи отражают вечернюю реакцию неофитки на дневные встречи с новыми «друзьями», на бесконечные (как это всегда бывает у русской молодежи) разговоры в их кругу. Думается, тогда она больше молчала, а когда, вернувшись затемно в свою скромную комнатку, оставалась одна, из душевных недр вставало любимое, сокровенное, родное и русское, – спасительное[980].

Решая для себя вопрос «или – или»[981] (с антропософией или с Церковью?), Е. Герцык размышляла именно о возможности для себя существования с пробужденной кармической памятью, но без Бога и с разбившимся на множество «я» самосознанием. В пользу этого говорит и тот факт, что мюнхенский съезд происходил в связи с постановкой двух драм-мистерий Штейнера, содержательно связанных как раз с данным кругом проблем. О феномене Штейнеровых мистерий (как и об антропософии вообще) здесь нам приходится говорить кратко и упрощенно. – Четыре драмы-мистерии («Врата посвящения», «Испытания души», «Страж порога» и «Пробуждение душ») создавались Штейнером в 1910–1913 гг. и ставились на сцене в Мюнхене в августе тех же лет. Назвать их художественными произведениями было бы не совсем точно, хотя в них и выдержана старомодная форма романтической драмы с ее пятистопным ямбом. Сам Штейнер решительно отрицал вымышленное™ сюжетов и героев драм-мистерий, «символизм» или «аллегоризм» их образности. Поясняя свой замысел, он писал, что хотел воспроизвести «реальные переживания души» человека, для которого духовный мир сделался такой же живой достоверностью, какой для обычного сознания является мир чувственный[982]. В драмах-мистериях изнутри души адепта представлен антропософский духовный путь, передана сама антропософская экзистенция. Потому, по авторскому замыслу, сценическое действие должно было втягивать в себя воспринимающее сознание: сидящие в зале оказываются участниками событий на сцене, приобщаются к соответствующему опыту. По форме драмы, по своей сути эти произведения были призваны быть мистериями, осуществлять реальное действо, в котором нет зрителей. На душу его участника действо оказывает преобразующее влияние, – таков плод и участия в богослужении. Драмы-мистерии в постановке Штейнера должны были стать, в данном смысле, антропософским эквивалентом богослужения. Они имели целью приближение антропософских учеников к духовному миру, быть может – встречу с его обитателями. – Уже в 1913 г. началось строительство в Дорнахе специального здания для постановки мистерий; его называли «Иоанновым зданием» (по имени главного персонажа мистерий), а вместе и Гётеанумом (ибо свой замысел мистерий Штейнер возводил к «Сказке» Гёте). Театр ли в античном смысле, храм ли новой религии, – Гётеанум сгорел в ночь на 1 января 1923 г. в результате происков идейных врагов антропософии.