И в самом деле, наибольшее внимание в трактате Е. Герцык уделено таким рассказам По, как «Морелла», «Лигейя», «Береника». Однако фантастический или оккультный сюжет «Мореллы» поражает своей близостью ко вполне определенным событиям ивановской биографии, концептуализированным самим Ивановым с помощью Минцловой. Морелла – высокоинтеллектуальная супруга героя, от лица которого ведется рассказ, умирает при родах дочери. Дочь – вылитая мать – является предметом тайной страсти отца. Она быстро взрослеет, но отец медлит с ее крещением и наречением имени. Наконец, он избирает для нее имя Мореллы, и над девушкой совершают таинство. Священнослужителю, который впервые обращается к ней по имени, устами дочери отвечает мать: «Я здесь». Именно в этот момент завершается воплощение матери в дочь, на что прозрачно намекает рассказчик. Влюбленный – в мать? в дочь? – отец живет одной ею. Но вторая Морелла умирает, и он относит ее тело в фамильный склеп. И то, что там не оказывается тела первой Мореллы, есть знак не только душевного, но и телесного отождествления обеих: мать во всей своей телесно-душевной природе воскресла в теле дочери. – Выше мы слишком много уделили внимания ивановско-минцловским проектам «воскрешения» Зиновьевой – надеждам Иванова на ее возвращение к нему в теле Веры Шварсалон, чтобы вновь возвращаться к этим некрофильским фантазиям. Но рассказ «Морелла» – это сама оккультная «идея» треугольника Иванов – Зиновьева – Вера. И смерть «второй Мореллы» как бы возвещает роковую неизбежность смерти Веры: Морелла, пишет Е. Герцык, «продолжает жить в своей дочери, поглощая этим ее индивидуальность и обрекая ее на раннюю смерть» (с. 741). О «второй» ли Морелле это или об умершей в тридцатилетием возрасте Вере Шварсалон?.. У По Евгения, видимо, искала оккультного объяснения истории третьего брака Иванова. Она пытается найти оправдание кровосмесительным страстям героев По: любовь брата и сестры, отца и дочери обусловлены якобы глубинной памятью о том прошлом, «где они были одно, где не жгло их жало раздельности – вечной неутоленности обладания»… И даже религиозный фундамент подводит ученица Иванова под языческое кощунство, когда отождествляет «единство крови» с грядущим соборным – церковным или софийным «единством духа», которое будто бы прозирают кровосмесители (с. 749).

Рассказ «Лигейя» Е. Герцык называет «значительнейшим созданием По» (с. 745). Это «повесть о любви, замыслившей чародейством стать “сильнее смерти”» (с. 743). Снова налицо треугольник «Мореллы» – герой и его две одна за другой умирающие жены, – разница лишь в том, что вторая, Ровенна, – не дочь первой, Лигейи. В этом – отличие от биографической ивановской схемы. Однако в другом моменте сюжет «Лигейи» ближе к данной схеме, чем история двух Морелл. А именно: герою силой любовной магии – сосредоточенностью на образе Лигейи – удается вызвать ее душу из загробного мира и вселить в тело покойной Ровенны. Труп в саване оживает, но это опять-таки не Ровенна, а Лигейя, которая, воплощаясь, устраняет – окончательно убивает Ровенну. – Вспомним о том, как в бредовых снах-видениях Иванова, о которых он отчитывался Минцловой, ему являлась душа Зиновьевой и как наставница убеждала ученика, что тот встретит усопшую в теле Веры… Эта действительность была страшнее романтического вымысла, соответствующие дневники и письма Иванова куда «круче» текстов По.