А когда тот рассказал все, что с ним приключилось, Маркуччо ответил: «Хватит болтать; смотри, экий везучий ты парень: в первый раз нашел цепочку длиной в три ладони, а теперь, во второй, тебе уже выпала другая, в целых три шага[437]. Держись веселей и будь доволен, ибо виселица тебе родная сестрица; твое ремесло — наполнять суму, опустошая жизнь других!» Слыша, что над ним смеются, Пармьеро отвечал: «Я прошу судить меня по справедливости, а не высмеивать. В чем меня винят, от того мои руки чисты, ибо я порядочный человек, хоть ты и видишь меня в этом тряпье; но ведь не ряса монахом делает. О, если бы можно было здесь выслушать моего отца Маркьонне и брата Маркуччо! Но нет их здесь, вот и тащат меня по этим мытарствам, и сейчас уже пойду я петь мадригал на три голоса[438] под ногами у палача».

Услышав имя отца и свое собственное, Маркуччо почувствовал, как в нем волнуется кровь; он всмотрелся в лицо Пармьеро, и оно показалось ему знакомым; наконец он узнал брата, и сердце его чуть не разорвалось между стыдом и любовью, родством и честью, справедливостью и жалостью. Ему казалось постыдным открыть, что он родной брат этому бродяге с рожей висельника; он готов был умереть, видя такой конец самого родного ему человека; голос родства точно крюком тянул его исправить дело; честь толкала не позорить себя перед королем родством с человеком, судимым de menatione ancini[439]; справедливость требовала дать удовлетворение потерпевшей стороне; жалость стремилась спасти брата.

И пока его ум стоял, точно акробат на веревке, меж тем и другим, пока голова раскалывалась надвое, как тыква, — бежит от судьи посыльный, высунув язык, с криком: «Остановите, остановите казнь, минуту, минуту, постойте, подождите!» — «Что такое?» — спросил советник. А посыльный отвечает: «Случилось вот какое дело, на удачу этому парню: двое воров пошли забрать деньги и золото, что спрятали в пустом доме в гнилой балке; ничего не нашли, и каждый подумал на товарища, что это он взял; подрались и прибили друг друга до смерти. Когда пришел судья, они еще успели во всем признаться. Выяснив, что этот бедняк ни при чем, судья послал меня остановить казнь и освободить невинного».

Слыша эти слова, Пармьеро, только что боявшийся быть поднятым на локоть от земли, сразу будто на ладонь вырос. Тогда Маркуччо, видя, что честь брата восстановлена, открылся ему, сказав: «Брат! как через пороки и игру познал ты великие беды, так теперь познай вкус и пользу добродетели. Войди же, не стыдясь, в дом мой и насладись вместе со мной плодами добродетели, которой прежде гнушался; а я, не поминая о твоем былом презрении, буду любить тебя как свою утробу». Обняв брата, он повел его к себе в дом, переодев с головы до ног; и так Пармьеро, после всех испытаний, смог убедиться в том, что