В этом пункте мне трудно не напроситься в союзники к Набокову, который находил главу о стреляющемся Вронском «неубедительн[ой] с художественной точки зрения, с точки зрения структуры романа», хотя и полагал, что мотивация поступка вполне достоверна в свете понятий о дворянской чести, ибо самоубийство равносильно здесь вызову обидчика — Каренина, унизившего его своим прощением, — на дуэль[792]. (Оговорюсь, что, на мой взгляд, предопределенность шага Вронского кодексом чести все-таки не самоочевидна: поведение Каренина настолько нетипично для мужа-рогоносца, что оценивать правдоподобие реакции Вронского на его великодушие по невымышленным прецедентам просто не приходится.)

Обратимся, наконец, к анализу того, как именно сцена, добавленная незадолго до публикации, повлияла на кристаллизацию сюжета, в котором Анна оставляет Каренина, не разведясь с ним законно. Рукопись 39 в ее нынешнем виде сохранила правку повествования о чуть не убившем себя Вронском до момента выздоровления и возвращения чувства собственного достоинства: «Он мог спокойно думать теперь об Алексее Александровиче. Он признавал все великодушие его и не чувствовал более себя униженным»[793]. Дав герою пройти через испытание, надо было согласовать с поворотом в сюжете самый финал Части 4. Эту спешную работу Толстой проделывает, возвращаясь в рукопись 38, чьи последние листы, откуда «отпочковался» автограф о попытке самоубийства, как бы уступили свежему материалу о Вронском очередь переноса в 39‐ю и ожидали своей доли правки уже с учетом новеллы (см. ил. 5). Сохранилось эпистолярное свидетельство С. А. Толстой о том, что уже на исходе второй декады марта 1876 года, пропустив и срок, и отсрочку отправки в типографию, автор самозабвенно корпел над порцией глав АК для номера этого месяца: «Январская книга не очень хороша, но февральская, по-моему, чудесна; а теперь Левочка не разгибаясь сидит над мартовской книгой, и все не готово. Впрочем, скоро будет готово; Катков закидал телеграммами и письмами»[794]. В те-то самые дни или несколько раньше текст рукописи 38 о Вронском, жаждущем после шести бездеятельных недель увидеть Анну хотя бы раз перед отъездом, принимает в себя «нового» Вронского — чающего того же после пережитого смертельного риска:

<Тут брат ему> Серпуховской придумал ему <отправку> назначение в Ташкент, и <он согласился> Вронский с радостью ухватился за эту мысль. Но чем ближе подходило время отъезда, тем <больше воспоминания прошедшего разжигали в нем страсть к ней> тяжелее становилась ему та жертва, которую он приносил тому, что он считал должным. Он уже выезж Рана его зажила и он уже выезжал, делая приготовления для отъезда в Ташкент. «Один раз увидать ее и потом зарыться, умереть», — думал он и высказал эту мысль Бетси. С этим посольством Бетси ездила к Анне и прислала ему отрицательный ответ. «Тем и лучше, — подумал Вронский, получив это известие. — Это была слабость, которая погубила бы мои последние силы». Но на другой день сама Бетси утром приехала к нему и объявила, что Алексей Александрович дает развод и что Анна ждет его[795].