Тем временем в Уяздовский госпиталь стали прибывать новые врачи. Из постоянно подвергавшегося бомбардировкам госпиталя на Краковском Предместье перешел крупнейший польский хирург генерал Городинский, а с ним — опытные медсестры, несколько врачей-женщин. В госпитале началась своеобразная реорганизация. Это «упорядочение» Анна и другие добровольцы восприняли как разжалование, полагая, что их отправят на подобающие им места — уборщиц и санитарок.

— Никто из этих спецов не видел наших раненых, ползущих за санитарными машинами в день эвакуации, — ворчала Новицкая.

— Они бы давали обезумевшим от страха морфий, а не шампанское, — фыркала Кука. — Только почему их тогда не было? Явились лишь теперь, когда на Краковском, хотя там и вывешены флаги Красного Креста, что ни день полыхает огонь…

— Думаешь, поэтому они сюда пришли?

— Мне безразлично — почему. Я знаю одно: своих тяжелораненых никому не отдам.

Но все трое ошибались, хотя для генерала они действительно были никем — добровольцами с улицы. Городинский перешел в Уяздовский госпиталь, чтобы помочь немногочисленным хирургам, не успевавшим оперировать новых раненых из числа тех, кто сумел сквозь огненное кольцо прорваться в Варшаву. Происходили вещи невероятные: в эти дни краха и отчаяния в Уяздовский госпиталь привозили полуживых людей, все еще охваченных пылом борьбы, гордых одержанной над врагом победой. И когда в палату самостоятельно, хотя и пошатываясь, вошел ротмистр 14-го уланского полка, все взоры устремились на пропитанную кровью повязку на его голове, на смотревшие в одну точку, налитые кровью, никого не видящие глаза.

— Кто это? — спросила Анна. — И откуда?

Никто не шевельнулся и не ответил, но ротмистр вдруг сам заговорил. Быстро, с каждым словом все быстрее:

— Мы из Кампиноской пущи. Вышли из окружения. Поверить трудно, но мы прорвались. Город окружен со всех сторон, везде полно немецкой артиллерии и пехоты. А мы без пулеметов — они остались в Кампиносе, поэтому… короче, выход один — кавалерийская атака. Надо прорваться к Варшаве, таков был приказ генерала Абрахама. И мы пошли. С нашим командиром, полковником Годлевским. Через реденький лесок, от Вульки Венглёвой, всем полком, эскадрон за эскадроном. Команда «Сабли к бою! В атаку!». Крики «Ура!», лошадиный топот, свист ветра в ушах. Заградительный огонь немцев все ближе, все громче. Перед нами — голое поле, мы туда — вихрем. И все время строем, эскадрон за эскадроном, впереди знамя и командир. Треск немецких пулеметов, гром орудий, топот копыт. Со всех сторон земля фонтанами взлетает в воздух. Все больше наших уланов падает с седел. Кони встают на дыбы, перепрыгивают через упавших и, храпя, мчатся, мчатся лавиной. И снова крики «Ура!». Вдруг на поле откуда-то высыпали люди: это немцы, не выдержав напряжения, покинули свои позиции и, отстреливаясь, бросились кто куда. Но огонь не слабеет, все больше лошадей без седоков, все больше крови. А что поделаешь, пулеметов у нас нет, значит, надо прокладывать дорогу саблями. Скорость растет: в такую атаку мчатся бешеным галопом, чтобы испугать, растоптать, разорвать врага на куски. Немцы удирают, середина поля пуста, и вот уже по ней галопом несется полк, все уланы ранены, кони в кровавой пене.