— Где моя жена?

— Нет лестницы, никого нет. Я была на первом этаже и только поэтому…

Флигель был разрушен до основания, черной лестницы больше не было. Вопрос о жизни или смерти решали мгновения.

Добравшись наконец до того пункта, где нужно было взять донесение, Анна увидела красивого спаниеля, которого подростки затащили в магазин рядом с баррикадой. Она возмутилась: как можно охотиться за таким мясом, когда еще действуют кухни при домовых комитетах! Ребята обиделись. Они взяли собаку потому, что у нее потрясающий инстинкт самосохранения. До сих пор она жила в маленьком кафе неподалеку отсюда. Владельцы кафе, захваченные врасплох восстанием, устроили постели для себя, тещи и троих детей возле массивной колонны, поддерживающей потолочный свод. Пес, всегда послушный и преданный хозяевам, не хотел, однако, ни спать у них в ногах, ни играть с детьми. Он расположился в самом опасном месте — у фасадной стены, около витрины. Хозяева пытались выманить его оттуда, но безуспешно. А сегодня утром в дом с задней стороны попал снаряд, повалил колонну, вылетел через витрину на улицу и взорвался на противоположном тротуаре. Когда ребята вошли в кафе, под колонной лежало шесть засыпанных обломками недвижных тел.

Возвращаясь с донесением, Анна не могла отогнать от себя навязчивую мысль: в «школе Дьявола» столько говорили об умении жить, так почему же никто, даже прабабка из каштановой рощи, никогда ей не сказал, что не только уметь жить — искусство, но и уметь умирать? Что было важнее в этом городе, над которым летали снаряды, кружили бомбардировщики, расползались черные дымы, а ночью небо было красным от зарева пожаров?

Зато теперь пришел конец всему фальшивому, без чего нельзя было обойтись во время оккупации: поддельным аусвайсам и удостоверениям, вымышленным фамилиям и местам рождения, фиктивным записям браков и странным профессиям. По привычке еще пользовались кличками, но никто уже не скрывал своих истинных званий и фамилий. Спасенные из гетто выползли из укрытий в подвалах, из ниш за шкафами. Еврейские дети могли громко плакать, и никто не зажимал им ртов. Не было суррогатов, выдававшихся по продуктовым карточкам, хотя начинался настоящий голод. Сахар, которого еще хватало, сил не подкреплял, только вызывал тошноту. Люди, как в сентябре, уносили свои пожитки и запасы с верхних этажей, где слишком опасно было находиться постоянно, и подпольная, конспиративная Варшава превратилась в город, поистине живущий под землей, в своих и чужих подвалах. Все подвалы в «отвоеванных» районах соединялись подземными ходами, на стенах висели таблички с названиями улиц, начерченные мелом стрелки указывали направление. И почти на каждом повороте у горящей свечи или карбидной лампы сидела какая-нибудь языкастая особа женского пола, регулируя движение, покрикивая на нерях и трусов, — первая помощь в беде и всезнающее агентство. Когда в четвертый раз истекли три дня, отведенные для полного освобождения Варшавы, когда стал гореть Старый Город и голодать Центр, эти добровольные регулировщицы взяли на себя также обязанности жриц, охраняющих вверенные им массы людей. Они начинали и заканчивали день молитвой, приводили священников к больным и умирающим.