Владимир Ситников Русская печь ПОВЕСТЬ
Русская печь
ПОВЕСТЬ
1
1
В середине апреля подсыхали крыши. Солнце после зимней дремы замечало их первыми и все свое тепло устремляло на шиферные, черепичные, железные и деревянные скаты. У нашего дома крыша была тесовая, с желобками. Тес, сдавалось мне, куда лучше железа или черепицы. Во-первых, он скрадывал шум шагов, во-вторых, хорошо хранил тепло, а в-третьих, на нем можно было выжечь «увеличиткой» все, что угодно: и свое имя, и год рождения, и прозвище недруга. На худой конец, просто провести огненным лучиком дымящуюся черную нитку.
Забирался я сюда с утра. Внизу еще слякотно, с северной стороны — до сих пор грязный, в помоях лед, а здесь сухо и чисто. Я глядел в заречную даль, где сосновый бор сходился с небом и будто парил над овражистыми улицами, голыми, как метлы, тополями. Пожалуй, только старая пожарная каланча, в окнах которой сушились брезентовые рукава, да четко вычерченная в небе парашютная вышка были ровней мне. Я ощущал птичью легкость. Кажется, подойду к краю, оттолкнусь и поплыву над городом, над рекой к заречному бору.
Однажды мы с Андрюхой прокрались на крышу ночью, во время воздушной тревоги. В почужевшем небе стоял беспокойный гуд. Потом вдруг над самыми нашими макушками пулеметы начали прошивать темноту разноцветными стежками трассирующих пуль. От этой жутковатой красоты захотелось быстрее спуститься на землю. Тогда казалось, что мы на самом виду. И если «хейнкель» прорвется, то обязательно раздавит нас своим черным брюхом.
В школу в ту весну я ходить перестал, «казачил», как говорили наши пацаны. Возбудил во мне тоскливый страх перед учебой строгий математик, умевший без всякого циркуля одним взмахом начертить совершенно правильную окружность, с какой-то щеголеватостью коротко и точно доказать теорему. Я тоже пробовал так нарисовать окружность, но у меня получался огурец.
Математик не хотел понять моих страхов и, как только я появлялся на уроке, брал на прицел.
— Ну-с, судари, — произносил он и, туже обернув шарфом горло, вел пальцем по поленнице фамилий.
Я чувствовал, когда палец останавливался на моей, и плелся к доске.
Алгебру и геометрию я не понимал и никак не мог простить добродушным арифметическим цифрам того, что они предательски спрятались за латинские буквы. У этих букв был совершенно непостижимый для меня смысл. Как можно отнять от «а» какую-нибудь «в», если не знаешь, сколько в этом «а» единиц! Разобраться, что же все-таки представляют из себя эти буквы, мне не приходило в голову, да притом я был убежден, что все равно ничего не пойму.