И вот вам сюжет. К примеру, нормальный человек, читающий на русском, знакомый с текстами Тургенева, Толстого, Достоевского, взяв в руки «Тихий Дон» Михаила Шолохова, не совсем понимая, о чем и – главное – о ком этот роман, желает в нем разобраться. Пытаясь в критике обнаружить объяснение данному гениальному тексту, который он (воображаемый читатель) перечел несчетное количество раз, но не все в нем понял, – то ничего путного в этой критике он бы не нашел. По крайней мере, такого рода «закрытость» Шолохова для критики была характерна для всего так называемого шолоховедения чуть ли не до начала 70-х годов, не взирая на отдельные важные достижения на этом пути.

И вот вам парадокс. Должен ли был наш безымянный, но не совсем глупый читатель, обращаться к так называемым литературным критикам, а по существу, местным коммивояжерам, забавным образом получившим право изъяснять русскую литературу в сложное время, только завершившейся одной исторической эпохи и начала другой, если он не находил там ответа? Ну, какой тут пример может помочь: вот, к слову, закончилось время Перикла и началось время Алкивиада, содержание комедий и трагедий изменилось – тут и нужен некий Сократ, который все это разъяснит. И ситуация в неком мировом смысле не изменилась – всегда нужны истолкователи, настоящие мыслители, отделяющие зерна от плевел и создающие истинный, а не ложный, ландшафт культуры.

Такого рода «комивояжерные» разъяснения и велись по отношению к Шолохову вплоть до конца 60-х-начала 70-х годов. Если быть в меру учтивым, то это были попытки рассказать о Венере Милосской устами маркетолога по продаже кирзовых сапог и прилагаемой к ним сапожной ваксы. Перечитывая тогдашние тексты так называемых шолоховедов, не всех, конечно, и об этом мы скажем ниже, возникал дичайший когнитивный диссонанс в головах читателей после прочтения всех этих трудов (не будем вспоминать все их имена, Бог им судья).

Но что было делать с поиском правды не самого простого по мировым меркам читателя, воспитанного на русской классике? Удовольствоваться концепциями «об историческом заблуждении» Григории Мелехова или о его «отщепенстве»? Сейчас, по прошествии времени данные вопросы выглядят сущим бредом, хотя мы понимаем, что попытки неких шолоховедов «смягчить» историческую оценку главного героя «Тихого Дона», есть иное развитие либеральных интенций оттепели, которая, несмотря на то, что наш главный персонаж, якобы, назвал ее «слякотью», стала синонимом культурной и идеологической расслабленности социума.