Тем-то и хороша была работа Палиевского, наряду, правда, с уже появившимися трудами А. И. Хватова, Л. Ф. Ершова, что национальный гений стал пониматься именно как гений со всеми атрибутами и привязками к исторической судьбе своей родины и мировой художественной мысли.

* * *

Помимо той трезвости, которая мало присуща русскому национальному сознанию и, по существу, в полной мере лишь Пушкин соответствует некоему образцу, в Палиевском ощущалась определенного рода изысканность, аристократизм духа. Я знал, конечно, о его трудной детской судьбе, когда с родителями он попал на работы в Германию, но характер его изощренности был мало связан с этими обстоятельствами. Тут было больше от судьбы в античном смысле слова, преодоление трудностей не во имя последующего наслаждения удобствами и комфортом жизни, но во имя познания ряда существенных смыслов и для него самого, и для отечественной культуры в целом, и не меньше. А это, как говорил один философ, есть чекан личности, который делает тебя независимым и самодостаточным при всех интеллектуальных вызовах эпохи.

Не могу не сказать, что благотворным было влияние Палиевского и в аспекте его критики русского структурализма в советском варианте. Это был во многом местечковый вариант мирового формализма второй половины XX века, без опоры на философскую традицию, на совокупность трудов предшественников, проявлявшийся в желании все изучать и понимать через один метод или одну систему исследовательских приемов. Понятно, что похвалы заслуживало отодвижение филологии от бесцеремонной идеологической матрицы, но практически это направление структурализма носило смехотворный и бесплодный по результатам характер. Он первым увидел все ограничения этого метода и едко высмеял его.

Иногда он и меня упрекал в избыточной философской сложности моих построений, и может быть, сейчас я с ним согласился бы. Но одно нас объединяло, и он, и я, были безусловно преданы такому изучению русской литературы, какое предполагало максимальное погружение в самые глубины русского национального сознания, давало художественный эквивалент интеллекту и духовности народа. Для него не было более худшей характеристики того или иного исследователя, если в нем пробивалась некая субъективистская отрешенность от «общих» мыслей и суждений, от соображений, важных для всех, а не для какой-то части общества. Элитарность как таковая была его (да и моим) настоящим врагом.

Говоря по-иному, влияние Палиевского на читательские умы в период 70-80-х годов было значительным. За ним видели не только ясно выраженную патриотическую позицию, но ее обоснованность, продуманность, духовную выношенность.