Но за основной массой этих исследований не было самого Шолохова, не было его удивительно живых героев, их мучений, любви, не было великой и сложной философии жизни, какая бросалась в глаза любому читателю. Было такое ощущение, что существуют два разных писателя – для власти и рядового, внимательного поглотителя литературы. Причем власть с удовольствием поддерживала такого рода дихотомию, так как это отвечало ее примитивным идеологическим установкам.

Был во всей этой истории с Шолоховым еще один аспект, который лично для меня стал, чуть ли не главным импульсом к занятию его миром с научной точки зрения. Особое отношение к нему со стороны, так называемых «интеллектуалов», увлеченно занимавшихся М. Цветаевой, Б. Пастернаком, А. Ахматовой. Отношение явно пренебрежительное. Это меня крайне удивляло, так как и эти русские поэты входят в круг моих любимейших, и я с ними, к слову сказать, знакомился в архивах Вильнюсских библиотек, читая их тексты в оригиналах первовыпусков 20-х годов, будучи знаком с белогвардейскими стихами Цветаевой и запрещенными поэмами Ахматовой. (Так случилось, и я описывал эту ситуацию в других своих книгах, что я имел доступ к зарубежным изданиям этих текстов в богатейших виленских библиотеках). Но для меня это вовсе не отменяло Шолохова. Более того, я видел, что эти великие тексты русской литературы дополняют друг друга, становятся едиными на каком-то ином, более высоком уровне русской словесности.

Потом все это я объясню и самому себе и читателям в своих книгах, но тогда свой общечеловеческий интерес к Шолохову я решил подкрепить научным исследованием его мира, хотя к этому времени Достоевский интересовал меня ничуть не меньше. (Правда, потом я и Достоевскому с Толстым отдал дань, выпустив ряд книг об этих гениях русской классической литературы). И вот в ряду пустых и бессодержательных работ о Шолохове вдруг появляется небольшая статья Палиевского о мировом значении Шолохова. И многое встало на свои места. Он сказал твердо и определенно о гении Шолохова, о той правде, какую он единственный сохранил в советской литературе, описывая самые страшные и тяжелые периоды истории России (СССР). Все, что было очевидно как бы подспудно, при чтении книг писателя, благодаря ясности и какой-то трезвости размышлений исследователя вышло на поверхность и закрыло дискуссию, кто же является главным автором русской литературы советского периода.

Этот декабрьский номер журнала «Современник» за 1973 год я помню до сих пор и бережно храню в своем архиве.