— Почему ты это сделал?

Но он не ответил мне, никогда бы не ответил — может быть, он и сам не знал почему, возможно, подлинный ужас был в том, что никакого объяснения не существовало. Он перестал хныкать, и я увидела, как он удаляется в свой холодный внутренним мир, — я знала, что это его защитный механизм, который он привил и своей жене, и пожалела, что убить человека можно только один раз.

Но когда я уже намеревалась вскрыть ему горло, моя рука оцепенела.

И я с отчетливой ясностью поняла, что не могу этого сделать. Даже сейчас мне не хватало смелости. Я не была своей сестрой, которая на протяжении всей жизни ради меня, защищая меня, разбивала сборниками драматургии нос жестоким мальчишкам и спускала курки, чтобы это не приходилось делать мне.

— Ты хоть когда-нибудь любил ее? — спросила я.

Он не ответил, да я и не ждала, потому что этот вопрос перестал что-либо значить для меня. Каким бы ни был ответ.

Все мы просто мясо. Гребаное мясо.

— Ты больше никогда и близко не подойдешь к нам, — сказала я ему. — Если я хоть раз увижу твою морду, даже на секунду, я тебя убью. Понял?

Он кивнул.

Я опустила нож.

* * *

Мне нужна лошадь. Номер Десять в горах, там, где кончаются дороги. Никто из наших лошадей еще не отдохнул, никто, кроме Галлы. Седлая ее и прилаживая рюкзак и ружье, я ловлю себя на том, что нервничаю. Я не садилась на нее верхом со дня нашего знакомства на обледенелой реке. С того дня, когда она сломала ногу и взноровилась, и я прекрасно понимаю, что после этого не я укротила ее и снова приучила к седлу. Это Эгги каталась на ней, и с каждым днем Галла становилась спокойнее и увереннее. Я не хочу подвергать опасности малышку внутри меня, но если Дункан был прав по поводу доверия, значит, животные должны отвечать точно тем же. Может быть, эта лошадь нуждается в том, чтобы я верила в нее. А может, она меня сбросит.

Я вспоминаю, как на льду она послушно опустилась на передние ноги и позволила мне прижаться к ней своим телом, как она встала и, несмотря на травму, забралась по крутому берегу реки, и мои руки тянутся к ее носу, как делали уже множество раз, я чувствую, как она дрожит от нетерпения под моей ладонью, чувствую рукой тепло, пульсацию крови на ее шее и на моей и знаю, что нам обеим нужно вырваться на свободу.

Я взбираюсь Галле на спину. Она не храпит и не бьет копытами, не подает никаких признаков беспокойства. Я сжимаю бока лошади бедрами, чтобы чуть охладить ее пыл, подталкиваю ее вперед и подстраиваюсь под ее движения. Мы плавно сливаемся воедино — спасибо отцу за годы, проведенные мною в седле, и за то, что научил с любовью относиться к лошади, ведь без этого между животным и всадником невозможно понимание. И мы отбываем, растворяясь в освещенном луной лесу.