Поэтому я иду пешком. Между схватками, как можно дальше, пока не подходит следующий спазм. Кожу так саднит, что, кажется, болит даже одежда, и я бы отдала что угодно за возможность снять ее, но я еще сохраняю ясность рассудка и могу удержать себя от кретинских поступков. Я должна начать думать о ребенке. Я такая упрямая. Я трусиха. Я подвергла девочку опасности, поскольку до ужаса боялась, что полюблю ее и эта любовь поглотит меня целиком, а я не могла позволить себе стать так катастрофически уязвимой, а потому сделала уязвимой ее, а это непростительно.

Пробираясь через снег, я разговариваю с ней. Говорю все то, что могла бы сказать на протяжении последних восьми месяцев, не будь я такой малодушной. Я упрашиваю ее жить, потом это кажется глупостью, потому что это ее воля к жизни опоясывает мое тело болью каждые несколько минут, ее власть превозмогает все мои старания игнорировать ее. Вставая на четвереньки в снег, я убеждаю себя успокоиться и собраться с силами, которые будут достойны ее упорства.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я понимаю, что нужно снять штаны. Я стараюсь не тужиться, я не знаю, как правильно тужиться, и все равно не могу не делать этого, приходится. Я никогда еще не была так напугана. И никогда не была так спокойна.

Я стягиваю сапоги, брюки и нижнее белье, оставив носки, и расстилаю на земле пальто. Деревья надо мной и вокруг меня. Они качаются. Я здесь дома и очень этому рада. В конце концов, справедливо, что я тут оказалась. Я всегда сюда стремилась.

Боль начинает овладевать мной, распирать изнутри, взрываясь мощным рыком, который распугивает сидящих на ветках птиц. Малышка ломится сквозь меня, и мышцы стискиваются так крепко, что у меня сперло дыхание, в глазах пляшут искры, и я думаю, что человеческое тело — осечка эволюции: оно не приспособлено для того, чтобы выдерживать такие муки, наша плоть слаба, наши возможности ничтожны, и все же женщины рожают каждый день и выживают, а потому и я справлюсь, произведу на свет дитя и выживу, потому что после этого мне нужно будет отнести младенца в безопасное место.

Пальцами я касаюсь ее головки — я не знаю, точно ли это череп, но там явно есть что-то твердое и влажное, остается только надеяться на естественный ход вещей. Я никак не могу найти правильную позу, лежать на спине кошмарно больно, но, стоя на четвереньках, мне не дотянуться, чтобы поймать ее, так что в итоге я встаю и прижимаюсь лбом к дереву. Оно поддерживает меня в таком положении, я подгибаю колени и протягиваю руки, чтобы поймать младенца. Внутри у меня появляется уверенность, которой я никогда не знала. Это моя боль. Не игра ума, не украденное чувство; она принадлежит мне, и только мне. Это мое тело, мой ребенок. Я чувствую свое дитя, оно только мое, и внезапно истина личного переживания приобретает такую мощь, что я оказываюсь способной на громадное усилие. Головка и плечи вырываются наружу, и затем все тельце выскальзывает на свободу, мои руки ловят его за ножку и поднимают к груди. Девочка розовато-синенькая и покрыта кроваво-слизистой жижей, так что я приближаю рот к ее лицу и высасываю лишнее из ее дыхательных путей. Она делает глубокий вдох и втягивает воздух в мои легкие, наши общие легкие, и я думаю, что мой синдром, который раньше был издевательством, проклятием, тяжелой ношей, в эту минуту — подарок. Она открывает глаза.