Современные исследования и публикации показали блестящее развитие старообрядческой публицистики, особенно в XVII в. Тем не менее, в швейцарской серии «Slawica helvetica» в 1999 г. появилась книга Габриэлы Шнейдеггер,[1028] в которой очень решительно утверждается, что подавляющее большинство (между прочим, включая и автобиографию Аввакума) документов, которые российской славистикой изучаются как достоверные, являются подлогами, фальшивкой, так как они известны исследователям только в варьирующих копиях, а не в оригинальном документальном виде. Для подобного утверждения надо совершенно игнорировать рукописную традицию не только русского, но и всего европейского средневековья. Впрочем, надо игнорировать еще и вторичные копии документов, которые связаны с запрещенными к печати произведениями писателей или публицистов позднего времени. Кстати, заодно надо было бы отрицать и все, что существовало в практике «самиздата» 1950-х — 1980-х гг. в России, когда запрещенные цензурой опусы передавались после копирования, а не были известны только в одном экземпляре, напечатанном на машинке самого автора или даже переписанном от руки. Если игнорировать достижения современного источниковедения, то нельзя понять также ничего в сфере рукописной традиции, которая миновала издания Печатного двора XVII в., особенно его второй половины.
Впрочем, все это не предмет для спора исследователей, имеющих дело с распространением рукописей в старообрядческой среде. Нам важно подчеркнуть, что на протяжении XVIII–XX вв. русское старообрядчество сформировалось как сложная конфессиональная общность и породило свою собственную богатую и своеобразную письменность.
ПРОБЛЕМЫ СТАТИСТИКИ СТАРООБРЯДЧЕСТВА
ПРОБЛЕМЫ СТАТИСТИКИ СТАРООБРЯДЧЕСТВА
Среди большого количества вопросов, связанных с изучением старообрядчества, проясненных в последние годы, когда старообрядчеством стали заниматься целые коллективы петербургских, московских, новосибирских, екатеринбургских, сыктывкарских ученых, существует один и весьма своеобразный комплекс проблем, который не может быть разрешен в силу целого ряда исторических обстоятельств. Это — статистика старообрядчества на разных исторических этапах его развития.
Нельзя не признать значительности (даже в численном отношении) старообрядчества по всей России, особенно в районах, где помещичьи крепостные не составляли большинства, где преобладали государственные крестьяне, так называемые «однодворцы», т. е. крестьяне, одной из обязанностей которых была охрана русских границ «дикого поля», не говоря уж о казачьих районах, возникших в результате бегства крестьян в районы, где они самоосвобождались от крепостной зависимости. Весьма показательно также выделение более позднего, торгово-промышленного слоя старообрядцев, игравшего заметную роль в развитии экономики России в XVIII–XIX вв. — особенно в заволжской «поповской» среде или в общинах, признававших свою зависимость от «белокриницкой иерархии». Нельзя не признать роли старообрядчества в богословском изучении собственной истории и истории православия в целом, особенно дониконианском, вооруженности старообрядческой публицистики знанием старорусской рукописной традиции и христианства как такового в его восточном варианте (византийско-греческом, несторианском и т. д.). Все это обязывает современных исследователей быть максимально внимательными при изучении различных толков и согласий старообрядчества, причин их выделений и развития, причин компромиссов, на которые они шли, и одновременно, появления радикальных толков.