Книга О. П. Ершовой весьма полезна, но и она не подсказывает возможного убедительного выхода из создавшегося положения. Вместе с тем, она еще раз убеждает в значительности старообрядчества как общественного и конфессионального движения. Классический же вопрос Пругавина остается без ответа — 2 или 20 млн. старообрядцев было в России к концу XIX века?

Вероятно, следует считать наиболее достоверным исчисление П. Н. Милюкова, опубликованное в его много раз переиздававшемся и дорабатывавшемся трехтомнике «Очерки по истории русской культуры».[1038] В издании 1994 г. эти его исчисления приводятся по «юбилейному» (1930) изданию. Очень важно, что это уже взгляд на ситуацию конца XIX века из XX столетия. П. Н. Милюков опирался не только на П. И. Мельникова-Печерского и А. С. Пругавина, но и на Юзова (псевдоним И. И. Каблица) и его книгу «Основы народничества»,[1039] подвергая резкой критике запутанную синодальную статистику. Он приходит к выводу, что к началу 1880-х гг. было не менее 10, а через десять лет не менее 13 млн. старообрядцев, включая хлыстов и «духовных христиан».[1040] По переписи же 1897 г. их значилось суммарно 21.357.028 человек. Если иметь в виду, что по той же переписи русских насчитывалось несколько более 55 млн., то нельзя не признать значительности распространения старообрядцев, особенно среди севернорусских крестьян и в Сибири.

Кроме ненадежности официальной синодально-миссионерской статистики надо еще иметь в виду, что преследования старообрядцев со стороны властей заставляли их таиться, избегать переписей, отказываться от паспортов, скрываться в скитах, зачастую недоступных контролю официальной администрации. Одним словом, кроме недостоверных миссионерских сведений, надо иметь в виду поведение самих старообрядцев, вовсе не способствовавшее точности их учета. Трудно сказать, каков мог бы быть выход из создавшегося положения. Период, когда старообрядцы не боялись себя официально обнаруживать, — это 1905–1917 гг., то есть со времени царского указа о свободе вероисповедования (17 апреля 1905 г.) до 1918 г., когда преследование церкви стало официальной политикой, а старообрядцы трактовались, как и некоторые сектанты, в числе наиболее опасных для новой власти. Период 1905–1917 гг. мог бы дать более достоверный статистический материал, эксплицируя который на всю предшествующую историю старообрядчества (с середины XVII в.), может быть, удалось бы разработать более надежные приемы подсчета и мы смогли бы получить если не точную, то хотя бы примерно более правдоподобную картину. Все сказанное относится и к проблеме социального состава старообрядцев на разных этапах развития старообрядчества.