ЯХВЕ.
ЯХВЕ.
ЯХВЕ.
ЯХВЕ.
ЯХВЕ.
ЯХВЕ.
ЯХВЕ.
Тайное имя мощным эхом разнеслось по безлюдному залу церкви.
Затем он семь раз произнес гласные – А, Е, И, О, У – и после них снова имя Бога. И все это время он двигался, выписывая круги, это было что-то вроде танца на продавленной
Все таинство состоит именно в буквах – об этом ему рассказывал рабби Хирш. В каббале есть и цифры, но буквы главнее: ведь мы из них составляем слова, а слова – это имена, которые мы даем нашей жизни. Словами мы называем руки, ноги и лица. Мужчин и женщин, насекомых, зверей и тварей морских. Словами мы называем океаны, реки и города. Траву. Деревья. Бог дал человеку буквы, и человек составил из них слова, чтобы именовать ими безымянный Божий мир. Майкл помнил это из курса катехизиса: в начале было Слово, и Слово было у Бога…
И Майкл танцевал, пел, повторял буквы по две и по три, пел их, будто священную музыку; в зале становилось все темнее, поскольку солнце уже село, и Майкл все пытался вдохнуть свою волю в безжизненный кусок грязи. Он неистовствовал со словами и буквами, слыша доносящиеся из собственного рта звуки, которых он и не думал произносить, танцуя под музыку, которую никто не играл, поднимаясь к облакам, двигая по небу дворцы, разговаривая с птицами, держась в танце за руки с Мэри Каннингем и графом Монте-Кристо, взмывая ввысь, и падая камнем, и взмывая вновь – вверх, где дождь, огонь, соль и океаны, в самый-самый верх, распевающий буквы, что образуют имена галеонов и ковбоев, пиратов и индейцев, несомый буквами, раскатанный по золоту небес, над сумасшедшим миром, над Бруклином, над Ирландией, над Прагой, над полями Бельгии.
А затем он упал на колени в полном опустошении. В нем больше не осталось слов. И букв тоже не осталось. И музыки. Ему захотелось забыться сном без сновидений. Прямо здесь, в этой милой пыльной темноте. Ему послышался крик птицы, будто наступило утро. А затем собачий лай. Но он не поднялся. Он распластался на полу, лицом к ковчегу.
И грязь засветилась изнутри.
Темно-малиновым светом.
Затем ярко-красным. Будто раскаленная железка в печи. Майкл вскочил на ноги, сердце его забилось от страха.
Он отступил, боясь посмотреть в корыто, удалился в тень, но свечение становилось все ярче. Две минуты. Пять минут. Десять. Будто разгорались угли в глубине священной печи.
И тут по церкви пронесся ледяной сквозняк. Горящий фитиль в неугасимом светильнике замерцал. Со скамей поднялась пыль, клоки паутины пришли в движение. Что-то грохотало по полу. Дребезжали стекла в окнах. Майкл почувствовал, как дрожит пол, и услышал дикий звук: это с крыши взмыли в воздух птицы, а затем очень высокий звук, будто собачий свисток, он резал уши и буравил мозг.