В первые недели этой борьбы Гермоген не считал возможным призывать народ к открытому восстанию против поляков. Два обстоятельства переменили его настроение и вынудили его к тому, чтобы «повелевати на кровь дерзнути». Первое из них – смерть Вора (11 декабря 1610 г.), второе – распадение великого посольства и отъезд его членов в Москву, что случилось в начале того же декабря. Давно и очень хорошо выяснено С. М. Соловьевым то значение, какое имела гибель самозванца в Калуге на ход событий в Московском государстве. У тех московских людей, которые боялись торжества казачьего «царика» над Москвой в случае столкновения Москвы с поляками, теперь развязались руки для действий против поляков. Гермоген принадлежал именно к числу таких людей. По всем указаниям, он тотчас после смерти Вора начал думать и говорить об открытой борьбе против иноземного господства в Москве. Разъезд из-под Смоленска земских представителей, бывших при послах, мог только узаконить для Гермогена призыв к восстанию. В Москве на глазах патриарха, осенью 1610 года, произошел государственный переворот, состоявший в том, что правительство седмочисленных бояр было насильственно заменено новым правительственным кругом королевских агентов. Теперь, в декабре, этот переворот завершался упразднением земского совета при послах, отправленных к Владиславу и Сигизмунду. Обе составные части законного московского правительства теперь были упразднены; их сменили польские воеводы и чиновники да русские изменники и беззаконники, служившие королю. Страна попала во власть иноземных и иноверных завоевателей; против них возможно было действовать только оружием[208].

Во второй половине декабря 1610 года Гермоген наконец решился на то, чтобы открыто призвать свою паству к вооруженному восстанию на утеснителей. Он начал посылать по городам свои грамоты, в которых объяснял королевскую измену, разрешал народ от присяги Владиславу и просил городских людей, чтобы они, не мешкая, по зимнему пути, «собрався все в збор со всеми городы, шли к Москве на литовких людей».

В первый раз Гонсевскому удалось перехватить такую грамоту на Святках 1610 года. Затем полякам попали в руки списки с грамот патриарха, датированные 8-м и 9-м числами января 1611 года; эти грамоты были отправлены патриархом в Нижний Новгород (с Василием Чертовым) и к Просовецкому в Суздаль или Владимир. Главным же образом Гермоген рассчитывал на Пр. Ляпунова и подчиненных ему рязанских служилых людей. К Ляпунову он обратился, по-видимому, раньше, чем ко всем прочим, и Ляпунов поднял знамя восстания через две-три недели после смерти Вора, около 1 января 1611 года. Об отложении Рязани Сигизмунд и Ян Сапега знали уже в середине января по известиям из Москвы. Таким образом, обнаружилась враждебная Сигизмунду деятельность патриарха и его полный разлад с изменным московским правительством. Это последнее не остановилось перед тем, чтобы немедля употребить силу против строптивого пастыря. Для того чтобы он не мог ссылаться письменно с городами, у него были «дияки и подьячие и всякие дворовые люди пойманы, а двор его весь разграблен». О таком насилии 12 января 1611 года уже знали в Нижнем. В те дни пришла о том весть и к Прокопию Ляпунову. Он тотчас же заступился за Гермогена и послал грамоту «к боярам о патриархе и о мирском гонении и о тесноте». Его грамота подействовала: «С тех мест, – писал он в исходе января, – патриарху учало быти повольнее и дворовых людей ему немногих отдали». Но это было лишь временное послабление: Гермоген до конца своих дней оставался под тяжелым надзором и томился в Кремле «аки птица в заклепе». Одинокий, никем не поддержанный старец лишен был возможности действовать, как бы хотел, и ему оставалось только твердым словом своим возбуждать и ободрять народное движение, поднятое им самим. Зато верная паства патриарха очень ценила это твердое слово, именовала Гермогена «вторым Златоустом» и слагала ему благоговейную похвалу. Уже в марте 1611 года ярославцы писали о Гермогене: «Только б не от Бога послан и такого досточудного дела патриарх не учинил, – и за то (народное дело) было кому стояти? не токмо веру попрати, хотя б на всех хохлы хотели (поляки) учинити, и за то бы никто слова не смел молвити!» Так высоко ставили русские люди подвиг патриарха: он один открыл глаза русским людям на иноземный обман и своей твердостью спас государство от окончательного порабощения… «Неначаемое учинилось!» – замечали современники, говоря о великом подвиге слабого и одинокого среди «изменников» старика[209].