Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой».

³³ «Дистанция» здесь – аналог «вненаходимости» АГ.

³⁴ «Герой» в эстетике Бахтина принадлежит «действительности познания и этического поступка» (СМФ. С. 302).

³⁵ Ср. с представлениями Бахтина о «додиалогической», так сказать, «завершающей», «объективирующей» деятельности художника: «Эстетическая активность моя (…) выражается в ряде необратимых действий, из меня исходящих и ценностно утверждающих другого человека в моментах его внешней завершенности» (АГ. С. 151). Отличие образов у Достоевского от «объектных» образов отчетливо ощущал и Бердяев, что сформулировано у него в ницшеанских терминах: «Пределы и формы человеческой личности всегда связывали с аполлонизмом. У одного Достоевского форма человека, его вечный образ остается и в духовном дионисизме» («Откровение о человеке в творчестве Достоевского». С. 74).

³⁶ Из этого места Д с очевидностью следует, что концепция полифонического романа Достоевского Бахтиным понималась и как одновременно философия «самой жизни», нравственная (или, в терминах Бахтина 20-х годов, социальная) онтология, – в формулировке же ФП, «первая философия».

³⁷ Интересно сравнить данное итоговое положение Бахтина о значении Достоевского для читательского сознания с соответствующим мнением русских религиозных философов, точно обобщенных Г. Флоровским: «В историю русской философии Достоевский входит не потому, что он построил философскую систему, но потому, что он широко раздвинул и углубил самый метафизический опыт» (Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 300).

³⁸ «Избыток видения» автора, обусловленный авторской «вненаходимостью» по отношению к герою в пространстве и времени – это основные категории эстетики Бахтина, обоснованные в АГ. В Д Бахтин, в соответствии с заданием книги, говорит о «смысловом избытке» (от которого автор как бы отказывается ради предоставления свободы герою).

³⁹ Образ «человеческой жизни», организуемой Автором, который, однако, не вмешивается в план последней свободы людей, очевидно, характеризует своеобразную бахтинскую теологию, деистическую по природе.

⁴⁰ Ср. с близкой мыслью Бердяева, под которой, разумеется, скрыты метафизические, а не «архитектонические», как у Бахтина, основания: «И нестрашна у него (Достоевского. – Н.Б.) смерть, ибо вечность всегда у него раскрывается в человеке» («Откровение о человеке в творчестве Достоевского». С. 75).