И затейник Рич, ухмыляясь, протягивал мне тарелку с чипсами – БЕЗ кетчупа. Я полагаю, это был тот тип примитивного, безобидного юмора, которым приходилось овладевать родителям маленького ребенка.
Мы приняли душ, оделись и уселись выпить кофе за воскресной газетой. Рич читал свежие новости, а я просматривала цветные приложения к авторским колонкам. Меня позабавил рассказ писательницы о том, как она в первый раз делала маммографию.
– Может, выберемся сегодня куда-нибудь? – спросил Рич.
– Куда, например?
– Ну, не знаю. Что-нибудь пристойное, например, пойдем прикоснемся с прекрасному – осмотрим какие-нибудь произведения искусства.
Я рассмеялась. Мы решили пойти в Музей естествознания.
В автобусе было битком народу и очень душно – пожилые женщины с поблекшими глазами, без умолку болтающие друг с другом, выставив в проход свои тележки для покупок; подростки пубертатного периода, едущие в город, чтобы пошляться по магазинам и потусоваться возле пабов, куда их еще не пускают. Я достала телефон: три пропущенных звонка от мамы – нет, спасибо. Я беспечно игнорировала контакты со всеми. В нашем общем чате маячило пятьдесят три непрочитанных сообщения. Звонок от Джесс, еще один от Милы. Голосовое сообщение от кадрового агентства. Фиона звонила мне пару раз и оставляла сообщения. Экран телефона был усеян разъяренными красными циферками, словно приключилась цифровая ветрянка – циферки зудели, напоминая, что я упускаю что-то, наверное, важное.
В очереди перед входом в музей мы наблюдали за бездомным мужчиной, кормившим голубей. Выражение его лица было безмятежным и доброжелательным – святой Франциск Ассизский на Кромвель-роуд. Я не призналась Ричу, что никогда раньше не бывала в этом музее. В детстве меня сюда не водили, и, в отличие от фланирования по художественным галереям, одной ходить в научный музей мне было неловко. В полном изумлении я вошла в огромный атриум – скелет гигантского синего кита парил под сводами. Его кости были подвешены так мастерски, что создавалось впечатление движения, будто он плыл по воздуху. В атриуме пахло старым камнем, как в церкви.
Взявшись за руки, мы с Ричем бродили по залам, лавируя среди толп туристов. Я пыталась впитать в себя все, что видела в этой базилике знаний. Ревущий тираннозавр, сказочные морские беспозвоночные, чучело кенгуру с детенышем в сумке. Мы посмотрели короткометражный фильм о происхождении человека, в котором известные люди из разных сфер деятельности рассказывали историю их ДНК. Я задумалась: может, я тоже на один процент неандерталец? Рич заявил, что умирает с голоду – на завтрак мы выпили только кофе, – и я предложила ему отправиться в кафе и подождать меня там. Мне хотелось ознакомиться с остальными экспонатами выставки. Я остановилась перед колбой с формальдегидом. Настоящий человеческий мозг вместе со спинным мозгом плавал в желтой жидкости. Был ли желтый естественным цветом формальдегида или его специально покрасили в такой зловещий цвет, я не знала. Этот человек, без сомнений, был очень высоким и, скорее всего, мужчина. Такие люди, жертвующие музеям свою центральную нервную систему, как и те, кто завещает черепа для постановок «Гамлета» (об это мне поведал Пэдди), стремятся увековечить себя с помощью науки и искусства. Пытаются обмануть смерть любыми способами.