Кирилл: Ты что, нарочно? Ты же не можешь не понимать, что для меня не это главное!

Мать (неожиданно взрываясь): Это, это для тебя главное! Тоже мне – спаситель России! Да нет тебе никакого дела до России! Власть и самолюбование! Вот что главное для тебя и твоего Батищева!

Кириллу кажется, что гнев, всегда приходивший ему на выручку, как будто прорубавший в груди щель, через которую вытекала раскаленная магма, так же застигнут врасплох, как и он сам, и изменил ему.

Кирилл был уверен, что знает, чего ждать от матери. Он давно не ждет ни одобрения, ни попыток понять, ни готовности разделить его горе или успех. С некоторых пор не ждет и справедливости к себе. Но и смертельного удара он тоже не ждал, и только сейчас Кирилл понимает, насколько был беззащитен.

Мать: И тренировки, из-за которых ты чуть себя не загнал, и эта никому не нужная учеба на «отлично», и режиссура!.. Все только ради того, чтобы тобой восхищались и чтобы презирать тех, кто тобой восхищается! Чтобы чувствовать, что они у тебя в кулаке!

Она еще продолжает кричать, давая выход тому, что рвется из нее наружу, тогда как Кирилл уносит в себе расплав, который ему сегодня не извергнуть… впрочем, нет. В подъезде Кирилл складывается пополам, почти как на треке перед стартом, и вот оно, то, что так, жгло, поднимаясь по пищеводу, – всего-навсего желчь.

Кирилл нащупывает в связке ключей на брелоке ключ от квартиры Антонины. Он им ни разу не воспользовался, хотя уже год как вошел в права наследования. Кирилл впервые едет один до той станции метро, до которой прежде ездил с Антониной, впервые один заходит в подъезд, в который они прежде заходили вдвоем. Впервые отпирает ее квартиру своим ключом, потому что теперь это его квартира. Заходит и некоторое время стоит в прихожей. Чего-то не происходит: правильно, к нему не выходит, молча и почти бесшумно, огромный пес. Внезапно Кирилл чувствует, что у него в носу как будто все опухло. Здесь накопилось слишком много пыли. Но он все равно здесь переночует, как хотел два с половиной года назад. Кирилл открывает окна, находит рулон марли (ему даже не нужно долго искать), заматывает себе нос и рот и приступает к уборке.

Вся мебель и почти все книги на месте, нет лишь фоторабот Хааса, нет игрушечного скотч-терьера по имени Бото, нет образца антонита. Кирилл распахивает платяной шкаф… Ему хочется думать об Антонине, но он не удерживает мысль о ней дольше нескольких секунд, пока глядит на оголенные вешалки. Он продолжает думать о том, о чем думал всю дорогу сюда. Всю дорогу он вопрошал какую-то инстанцию, почему мать ненавидит его настолько, что эта ненависть превращает светлое и чистое в темное и грязное. Теперь, с усилием дыша, Кирилл вдруг понимает: инстанция не отвечала ему, потому что сам вопрос, как выразился бы Женя, следовал ложному направлению. Ложным направлением был сам вопрос. Лишь теперь, в тишине квартиры, Кирилл это сознает. Когда он сказал Жене, что свет, который в нас, тьма, ему только казалось, будто он говорит и о себе тоже. Он говорил о каких-то умозрительных «нас», ослепленный светом своей тьмы, которую долго видела в нем только мать, а он увидел медитируя на кристалл, но тогда еще не узнал. Лишь теперь, в тишине и в запахе пыли, Кирилл и видит, и узнает ее. Удивительно, но для того, чтобы увидеть тьму в себе, вовсе не нужно закрывать глаза и сосредотачиваться. Кирилл видит пол квартиры, по которому возит шваброй, а между полом и собой – тьму внутри себя. Она видится ему как плотное вещество, как субстанция. Она особенная, эта тьма, она безнадежнее просто тьмы, подразумевающей наличие где-то рядом света, потому что она сама – единственный свет. Кирилл понимает, что никогда не примет ее в себе. Можно принять родимое пятно, можно принять свои границы, свою ненужность и невечность, можно, наконец, принять в себе тьму наряду со светом, но тьму как свой единственный свет – никогда.