В маминых комнатах я бы повесила серию картин «Безголовая невеста». В этой серии происходит трансформация женщины в пейзаж: невеста постепенно превращается в Серро Педерналь, столовую гору недалеко от моего дома, напоминающую шею без головы. Одну из этих картин однажды поместили на обложку книги – из тех феминистских романов семидесятых годов, расходившихся миллионными тиражами, – в результате чего некоторое время это изображение было повсюду, не только в книжных магазинах, но и в аэропортах, супермаркетах, аптеках; оно прочно закрепилось в общественном сознании – редко какая работа в истории современного искусства удостаивается такой судьбы. Мое созревание как художницы совпало с ростом движения за права женщин, и это во многом предопределило мой успех.

Для этих ранних работ, которые и сделали меня знаменитой, Сильвия Рен черпала вдохновение в глубоком колодце совместного опыта сестер Чэпел, даже если я никогда в этом себе не признавалась. Тогда еще Айрис ушла не слишком далеко – я была Айрис гораздо дольше, чем Сильвией, а сейчас – наоборот. В те годы, когда я рисовала, я позволяла себе отдаться преследовавшим меня мыслям; прошлое возвращалось не в виде воспоминаний, а в виде образов, которые я превращала в картины. Процесс нанесения воспоминаний на холст походил на беседы с доктором Уэстгейтом – я чувствовала, что шаг за шагом изгоняю их из себя. Постепенно мне удалось перейти к другим темам, и тогда я окончательно стала Сильвией. По крайней мере, так я думала. До недавнего времени.

Мои ранние работы считаются освободительными, прогрессивными, в них прославляется женское тело и сексуальность, но есть в них и боль, много боли, учитывая, на каком материале они были созданы, какой у них, если хотите, первый слой. Я думала, что искусство станет чистилищем для моего прошлого, вот только прошлое никуда не делось. Так получилось, что я с ним никогда по-настоящему не считалась. Убежав из Коннектикута в Нью-Мексико, я в каком-то смысле так никуда и не приехала – я продолжала бежать.

Я взяла «Эбигейл Кэлишер» и вернулась в свой кабинет, где села за стол и достала из сумки последний предмет – фотографию моей семьи у отеля на Террапин-Коув, лето 1949 года. Похоронив единственную нашу фотографию, я так долго не видела их лиц, что слезы ручьем полились из моих глаз. Обычно Сильвия Рен не плачет – она тверда и непроницаема для эмоций.

Фотография черно-белая, но я вижу своего отца в коричневом костюме и мать в белом платье. Мы с сестрами одеты в цветные сарафаны; Эстер с Розалиндой уже настоящие женщины, Калла с Дафни выглядят раздосадованными из-за того, что их заставляют позировать в угоду будущим поколениям, а я, невинная душа, держу Зили за руку и улыбаюсь.