Полагаю, вслед за многими современными исследователями (Hansson, Ryall, 2017: 4, 8), что этот консенсус – результат объединения инфраструктурного и колониального дискурсов, сформированных и декларативно поддерживающих СМП еще с раннесоветского периода. В данной главе СМП описывается как транспортный инфраструктурный проект, обладавший не столько материальным воплощением, сколько воспроизводимый дискурсивно. Советская пресса репрезентировала СМП в качестве главного проекта арктической модернизации: полярники строили социализм вопреки суровой природе. Возведение портов, причалов, топливных баз, выстраивание навигационных маршрутов и логистики одновременно сопровождалось пафосной публичной риторикой.

С антропологической точки зрения история СМП – это хороший пример обещания транспортной инфраструктуры. Следуя интерпретации Брайана Ларкина (Larkin, 2018: 178, 197), я фокусируюсь на государственной риторике, организующей дискурс об СМП как транспортном проекте, реализация которого привела бы к масштабным культурным преобразованиям среди местного населения. Вся советская история арктического мореплавания была торжественным и волнующим публичным ожиданием воображаемого будущего, оставившим после себя огромное наследие, которое и в наши дни продолжает воздействовать на локальные сообщества Арктики через воспоминания и ностальгию (Васильева, 2020; глава Гавриловой).

Вместе с тем, как отмечают антропологи, строительство инфраструктуры как демонстрация прогресса и модерности может служить инструментом дифференциации населения (Appel, Anand, Gupta, 2018: 5), подобно тому как колониальные власти выделяли особый тип «туземца» для управления местными жителями (Chow, 1993: 53). Дискурс об Арктике генерировал социальные практики на местах, позволявшие регулировать жизнь коренного населения136. Поэтому с продвижением советского государства на Север колониальная риторика все сильнее влияла на представления сообществ об инфраструктуре. Нарратив об СМП постепенно интегрировался с колониальным дискурсом, конструировавшим тот образ коренного населения, который мог бы оправдать промышленную экспансию на Крайний Север.

В данной главе я опираюсь на анализ колониального дискурса (Bell, 2014: 15–17; Thomas, 1994: 33–65; Anderson, 2007: 14–22), который позволяет показать, как исторические акторы, формулировавшие «инфраструктурное обещание СМП», использовали, начиная с 1930‐х гг., категории «инородцы», «туземцы», «нацменьшинства», «малые народности» и др. в дискурсивной рационализации арктического мореплавания. В том числе обещание создать постоянный транспортный коридор стало обязательством культурного возрождения коренного населения, торжество национальной политики связывалось с включением местного населения в инфраструктуру СМП. Эти советские дискурсивные «арктикизмы» трансформировались и смешивались в зависимости от политического контекста, но продолжали воспроизводить образы индигенного другого (Ryall, Schimanski, Wærp, 2010: X–XI).