Вслед за Николасом Томасом я склонен считать, что колониальный дискурс не был направлен на коренное население (Thomas, 1994: 57–58), а предназначался советским функционерам как инструмент категоризации, облегчавшей контроль и управление гетерогенными сообществами. При этом практика колонизации территории слабо соответствовала риторике (Keal, 2003: 48). В то же время, опасаясь попасть в классическую ловушку представлений о «безмолвствующих субалтернах», я не утверждаю, что коренные народы были только жертвами промышленного освоения: социальная жизнь в Арктике была намного сложнее, и коренные жители в некоторых ситуациях могли становиться активными агентами140.
В советской практике историческая реконструкция событий осложнена спецификой письменных источников, зажатых в тисках усвоенного навыка «говорить по-большевистски». Большевистский язык позволял советским институтам расширять свою власть в Арктике посредством описания и классификации «другого» (Ssorin-Chaikov, 2016: 716), а колониальный дискурс на местах подпитывался «другими», овладевшими этим языком. Тем не менее почти все герои моего рассказа – это советские технократы, которые конструировали индигенный мир Северного морского пути извне.
ДВА КОМИТЕТА
ДВА КОМИТЕТА
В период создания СССР этнографический дискурс приобретал все большее влияние141, так как процесс освоения Севера зависел не только от создания торговых и промышленных центров, но и от экономического переустройства хозяйства коренного населения (Миротворцев, 1923: 74–75). В Госплане РСФСР развитие арктической навигации было неотделимо от вопроса об «инородцах». Плановик Н. П. Миротворцев в своем проекте экономического и административного устройства территорий Сибирского Севера писал: