Под колониальным дискурсом раннесоветской эпохи я понимаю государственную риторику развития коренных народов, существовавшую в контексте более широкой программы внутреннего освоения естественных ресурсов различных территорий нового государства, в том числе Арктики. Колониальный дискурс включал в себя осмысление проблем социалистического переустройства хозяйства, переселения, рабочей силы, промышленного освоения и индустриализации территории. До начала 1932 г. этот дискурс непосредственно артикулировался в «колонизационных» терминах – «промысловая колонизация», «промышленная колонизация», «сельскохозяйственная колонизация». Конструирование образа коренных народов было лишь частью этой колониальной риторики советского завоевания Арктики.

Ключом к пониманию колониального дискурса для данной главы стали несколько текстовых корпусов: газета «Северная стройка» («Большевик Заполярья»), общественно-научные журналы «Северная Азия», «Советская Азия», «Советский Север», «Советская Арктика» и др., публикации и делопроизводственная документация Комитета Северного морского пути (Комсеверпуть) и Главного управления Северного морского пути (Главсевморпуть). Социальный исследователь не должен принимать за чистую монету весь колониальный дискурс раннесоветской эпохи (см. главу Вахтина). Слово и дело в условиях пропагандистской мифологизации Арктики могли кардинально различаться (Вахтин, 2017). Обещание СМП и арктический колонизационный проект 1920–1930‐х гг. существовали преимущественно в дискурсивной реальности137. В рассмотренных материалах прессы, общественной периодики или канцелярских бумагах различные авторы, формулируя обещание инфраструктуры СМП, параллельно конструировали образ коренного населения.

В раннесоветскую эпоху арктический колониальный дискурс не был единым и тотальным. Историография описывает как минимум две модели колониального воображения коренных народов Севера, которые зависели от разных социальных контекстов и теоретических позиций колонизаторов138. Так, Н. Б. Вахтин выделяет два направления в Комитете Севера: «консервативное» («этнографическое») и «радикальное» (Вахтин, 1993: 21–24). С моей точки зрения, правильнее говорить о трех группах интересантов, которые формировали образ коренных народов Севера в раннесоветский период. Во-первых, это те, кого я называю североведами. Как правило, это были ученые, тесно связанные с этнографическим знанием и являвшиеся членами Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК (Комитет Севера) (Слезкин, 2008: 176–188)139. Они воспроизводили дискурс «индигенного антропоцена» (Stas, 2022), суть которого заключалась в освоении арктических территорий за счет коренного населения и экстенсивного расширения их традиционного хозяйства. Во-вторых, я выделяю две группы технократов, то есть идеологов-большевиков, советских функционеров, плановиков, экономистов, ученых-естественников, инженеров и специалистов, которые декларировали значимость технического прогресса, приобщение к технике среди коренных народов и продвигали идею образования «туземного пролетариата» (Стась, 2021). Первая группа технократов, такие как П. Г. Смидович, А. Е. Скачко, В. Д. Виленский-Сибиряков, находилась внутри Комитета Севера и в какой-то степени прислушивалась к этнографам. Вторая группа технократов – Б. В. Лавров, А. П. Курилович, О. Ю. Шмидт, С. А. Бергавинов и др. – была связана с организациями Комсеверпуть и Главсевморпуть. Они поддерживали радикальные практики «социалистического» преобразования коренных народов – седентаризацию и пролетаризацию. В центре моего исследования находятся взгляды главным образом технократов, которые регулярно артикулировали представления об СМП в публичной сфере.