— Я опять… в положении… Это так ужасно, Петрусь.

Он рванулся от нее и после некоторого колебания повернул к ней чужое смеющееся лицо.

— Ты думаешь, нашла дурака, который станет оплачивать твои аборты, с кем бы ты ни гуляла?

И вот обратно происходит то же самое, только намного более больнее:

Опять та же неудобная поза и острая, жгучая, непрерывная боль — боль, кажущаяся невыносимой и все-таки перенесенная до конца… и кровь, много крови… и злые слова, и чужая улыбка Петруся…

Опять та же неудобная поза и острая, жгучая, непрерывная боль — боль, кажущаяся невыносимой и все-таки перенесенная до конца… и кровь, много крови… и злые слова, и чужая улыбка Петруся…

И это еще не всё!

Резкая сирена взвизгнула у ворот. Натку увезли на носилках скорой помощи. Она очнулась на минуту только тогда, когда ее вносили по освещенной лестнице больницы. — Только и осталось у вас — глаза да косточки, — пошутила в день выписки сиделка, улыбаясь худенькому желтому личику Натки. — Хорошо, хоть так-то выходили.

Резкая сирена взвизгнула у ворот. Натку увезли на носилках скорой помощи. Она очнулась на минуту только тогда, когда ее вносили по освещенной лестнице больницы.

— Только и осталось у вас — глаза да косточки, — пошутила в день выписки сиделка, улыбаясь худенькому желтому личику Натки. — Хорошо, хоть так-то выходили.

Но куда же наконец глядит передовой комсомол?!

Мишка Попов, закрыв лицо руками, стоял у окна. Вдруг он обернулся и бросился к ребятам, стремительным движением завладев всеобщим вниманием: — Подлые мы с вами, все подлые! Нет у нас честности к женщинам, мы пошлости обсасываем, смеемся, девчат втягиваем в грязь, в разврат. Не коммунисты мы, не ленинцы в этом! — Ну, пойдем в партию, ребята, выложим все.

Мишка Попов, закрыв лицо руками, стоял у окна. Вдруг он обернулся и бросился к ребятам, стремительным движением завладев всеобщим вниманием:

— Подлые мы с вами, все подлые! Нет у нас честности к женщинам, мы пошлости обсасываем, смеемся, девчат втягиваем в грязь, в разврат. Не коммунисты мы, не ленинцы в этом!