Феликса восхищало, что кто-то мог верить в подобную белиберду, а не в марксизм-сталинизм.

Ладно, согласен, за белиберду ему можно выдать орден. А за «Горийскую симфонию» в честь дерзкого властелина — клеймо приспособленца. Пусть так и носит оба эти украшения.

Зато Русский Дэнди, именно Дэнди, наоборот, приглянулся Феликсу тем, что всю жизнь морочил кому-то голову. Возвышенному Гаэтану наболтал, что все их поколение сплошные наркоманы, что их ничего не интересует, акромя стихов, а виноваты нынешние поэты: мы просили хлеба, а вы нам давали камень. Конечно, считал Феликс, эстет Дэнди был не так глуп, чтобы просить у поэтов хлеба. И своей поэтической смесью футуристических восклицаний и символических шепотов он тоже хотел подразнить небожителя, ибо лучше всех знал цену таким коктейлям. И к большевикам он наверняка примкнул смеха ради: про его участие в битвах известно только с его слов, очевидцы вспоминают лишь о том, как он появлялся в киевском кафе «ХЛАМ» (художники, литераторы, артисты, музыканты) с головы до ног в черной коже и с огромным маузером в деревянной кобуре и читал по-французски Верлена, а по-английски Уайльда. За его кожаной спиной осторожно шептали: «Поэт-комиссар».

Но еще больше устрашали его стихи:

В двадцатом его назначили комиссаром подмосковной школы военной не то маскировки, не то разведки, где он учил курсантов пользоваться ножом и вилкой и подавать дамам манто. Оттуда он каждую ночь мотался в «Стойло Пегаса» поражать богему военной формой и чтением наизусть всей русской и европейской поэзии. Однако недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Той же весной Дэнди был приговорен к расстрелу за предумышленный развал маскировки, порочащие связи и подготовку вооруженного ограбления. Страшнее всего было, вспоминал он, когда спарывали комиссарскую звезду. Но в итоге он отсидел всего восемь месяцев и был освобожден по ходатайству Луначарского.

Отсидел меньше, чем младенец в утробе матери, но достаточно, чтобы переродиться.

Хотя от самого приятного бытового разложения он, похоже, не отказался. Первый советский джазист и куплетист Лазарь Вайсбейн весной двадцать второго жаловался жене, во что Русский Дэнди еврейского происхождения со своей компашкой превратил его квартиру: «Они буквально перевернули все вверх дном. Порвали книги. Разлили чернила на скатерть, и, наконец, не стало пижамы, которую подарила Соня (шелковая)».

Шелковая — что за мещанство!

Примерно тогда же Русского Дэнди с избранными ленинградскими литераторами пригласили в Кремль в салон сестры Троцкого Каменевой. Присутствовали очень большие большевистские шишки. И кто-то поддразнил недавнего комиссара: ты вот, говорят, смелый, а не прочтешь ведь здесь свои стихи о Совнаркоме? А он взял и прочел: