Но почему-то выслали его в Архангельск только в тридцатом. Снова ненадолго. Через год еще раз арестовали, но отсидел он опять-таки всего два-три месяца. А после на Невском у книжного, где на витрине был выставлен бюст Сталина, вдруг схватился за голову: «И этот идиот с узким лбом правит всей Россией!»

Не исключено, что именно «органы» и распустили слух о том, что он провокатор, — как-то первый Мишель даже не подал ему руки. Но потом все утряслось, и Мишель с Русским Дэнди по-прежнему называли друг друга Теодор и Андреус. Дэнди восхищался, что Мишель доступен любому дураку, хотя дураков он вообще-то не жаловал, про одного из них сказал, что глупее его уже только неодушевленные предметы.

Еще он обожал третьего одессита за виртуозные метафоры, что не помешало ему однажды написать Мишелю, что король метафор ничего не пишет вовсе не из протеста, а просто оттого, что в мире ему ничего не интересно, кроме литературной болтовни под золотые столбы коньяка или даже простую водочку. Лучшую свою книгу он построил на старом как мир интеллигентском самооплевывании, показал превосходство несуществующих новых людей над старыми и сказать ему больше нечего.

Дэнди и сам был мастер фразочек, но проблистал как переводчик моднейших европейцев и американцев (тремя главными языками свободно владел от рождения), заливал о своих ратных подвигах Дос Пассосу, а Андрюшке Жиду что-то наплел о «Льюбянке». При этом зачитывал знакомых чечетками ладожского частушечника, мечтавшего переименовать Пикадилли в улицу Красных Зорь: «Наддали мы жару, эх! на холоду, как резали буржуев в семнадцатом году».

Когда Русского Дэнди уводили, он сказал жене: «Неплохой подарочек получат от меня завтра утром братья Васильевы…» — в их фильме «Волочаевские дни» он изображал враждебного иностранца, по типажу как раз подходил — красавец, щеголь, за версту видать, «не наш»… Он и сам считал, что все, кто пишет изысканно, враги советской власти: если воспитать у людей хороший вкус, она падет из-за своей невыносимой вульгарности.

Потом рассказывали, что за пачку папирос он подписывал любые показания. Правда это или нет, Феликс не настаивал. Если человека расстреляли, к нему можно и снизойти, Феликс ненавидел только уцелевших. Даже проживание в Курятнике он простил Русскому Дэнди за удачную остроту. Когда у стройки надстройки случилась затяжная пауза из-за отсутствия гвоздей, Дэнди сказал начальнику-еврею: «А когда вы нашего Христа распинали, у вас гвозди нашлись?» Может, он и в допросы пытался внести какую-то пылинку перчика.