Страна-семья, комсомольское братство — все это было, конечно, прекрасно, но почему-то глаз было не оторвать только от одного. И от счастья дух перехватывало, когда он с тобой заговаривал. И такая смертная наваливалась тоска, когда он приглашал на танец другую…

Ведь танцы — все эти старорежимные польки-бабочки, вальсы — это было такое мещанство! Но как замирала душа, когда твой единственный семнадцатилетний комиссар полка, успевший арестовать собственного отца за перекупку контрабанды, приглашал тебя предаться этому буржуазному разврату! Я буквально ног под собой не чуяла, ощущала только отнимающую дыхание его руку на моей талии. И холод стыда за мои тяжелые солдатские башмаки на портянках. И понемножку начинала завидовать нэпманским барышням, коротким северным летом форсившим в шляпках и туфельках, когда я донашивала перешитую папочкину шинель, а кое-кто из наших и вовсе щеголял в пальто из старого одеяла.

В конце концов я докатилась до того, что, немилосердно голодая, за какие-то лимоны приобрела у спекулянтов лаковые баретки, выкрашенные трескающимся черным лаком, каким обычно красят могильные оградки.

Потом был дан приказ ему на запад — зашевелились белофинны, и больше я его никогда не видела. Письма не доходили. И между нами так «ничего и не было». Хотя на самом деле было все — его прощальный взгляд из уходящего эшелона остался со мной до гробовой доски. Я еще не раз любила и была счастлива, но новое счастье и новая красота не отменяют прежних. Их может убить только предательство.

Для меня оказалось очень тяжелым открытием, когда уже в Петрограде на текстильной фабрике я увидела своими глазами, что «сознательные комсомольцы» способны поступать по отношению к девушкам как законченные подлецы.

Тогда-то я и вкусила первую славу — по моей «Натке» устраивали диспуты, такие же Натки заваливали меня письмами, просили воздействовать на их Петрух. И я была совершенно счастлива — я была уверена, что книги для этого и пишутся — для активного вмешательства в жизнь.

Я не видела большой разницы между книгой и газетой. Я обожала носиться по стране, ощущая ее собственным домом, а чуть ли не всех встречных своей семьей. Да, попадались, и не в малом числе, жулики, хамы, пьяницы, так ведь и в каждой семье не без урода. Но тут для меня решающим был главный вопрос: если завтра война, на чьей они будут стороне? И почти все в моих мыслях оказывались на нашей.

Встречала ли я пресловутых «положительных героев»? Встречала, хотя никто из них не был коммунистическим совершенством, в каждом были заметны пресловутые родимые пятна и пятнышки, но я их тщательно отбеливала, потому что нужно было изображать ростки нового. Прямых же вредителей я не встречала, я только верила тому, что про них пишут, — иначе пришлось бы рухнуть в новое, еще более ужасное сиротство. Но враги попадались. Их было немного, тех, кому не удавалось скрыть своей ненависти к нам, радости от наших неудач, и у меня они вызывали скорее брезгливое сочувствие — уж слишком они были бессильные и несчастные. Но я понимала, что расслабляться нельзя, чтобы они нам не устроили новую Йоканьгу. Лучше уж мы их заранее укоротим.