В этих стихах много враждебных нам, издевательских, клеветнических… Стремится протащить под маской «чисто лирического», под маской воспевания природы…

Стихотворение «Елка» является направленным на организацию контрреволюционных… Цинично пишет о советской жизни, якобы о мире природы:

Насколько мне известно, «Елка» написана в начале 1935 г., вскоре после злодейского убийства С. М. Кирова. В это время шла энергичная работа по очистке Ленинграда от враждебных элементов. И «Елка» берет их под защиту.

…Пишет, якобы, обращаясь к молодой елке:

…Откровенно говорит о своих чувствах:

Концовка стихотворения не менее показательна:

…Пытается замаскировать подлинный контрреволюционный… Применяет двурушнические…

А про поэта-бухгалтера Лесюк настучал, что его «творчество» в кавычках является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма, — именно этими словами.

Кем же надо быть, чтобы изблевать такую вот отравленную брехню? Может быть, просто нормальным жлобом?

А чего такого? Когда Керженского Парнягу взяли, собратья по перу поделили его жилплощадь. Ему не поможешь, а щам не пропадать же! Так почему и не навалять лживый и смертоубийственный разбор? Ему не поможешь, а загреметь вместе с ним очень даже можно.

Может, и нет никакой разницы между трусами и подлецами?

Может быть, и есть, но мне было больше неохота с этим разбираться, я теперь и сам на все смотрел глазами грифа. И мне было прямо-таки странно вспоминать, до чего после первого Мишеля я был взбешен жестокостью Феликса: ну да, проявил человек слабость, но мы-то с какой такой высоты заслужили право судить его? Помимо законов правды есть и законы милосердия, всегда считалось, что страдания искупают вину — и так далее и так далее. Но я читал, читал, и правда незаметно отвоевывала у милосердия территорию за территорией…

И наконец правда победила. Я презирал весь Курятник скопом. И наслаждался этим, расчесывая под рубашкой потную жирноватую грудь.

Я обчитал в википедии кое-что вокруг слова «мимикрия» и позвонил Музе, непримиримый, как сам Феликс:

— Не нужно никакого альбатроса, лепи памятник хамелеону. Ты подожди, подожди, не отказывайся с порога. Мы такой забабахаем памятник советским писателям, что сам товарищ Сталин от ужаса во гробе содрогнется. Наш хамелеон будет не просто менять цвет. В солнечный день он будет сиять, как солнце, в ненастный — клубиться тучами, а в грозу искриться. А еще по части мимикрии некоторые насекомые до того увлекаются сходством с листьями, что от них можно отрезать кусочек, и они не заметят. Как тебе такая идея: писателю отпиливают ногу… или еще чего-нибудь… а он с трибуны продолжает со счастливым видом толкать оптимистическую речь!