— Нет-нет, — забормотал я помертвевшим языком, и ледяная лапка снова стиснулась. — А что сталось с Лесюком?

— Он обращен в огромную свинью перед неиссякающей горой апельсинов. Он их бесконечно пожирает, а потом его прохватывает понос. И он поливает всю гору своей вонючей жижей. А потом снова начинает ее пожирать. И очень обижается, что его не превратили хотя бы в кабана. Твердит, что он ни в чем не виноват, ему просто не повезло. Он не просился в эксперты, назначили бы других, и они бы писали то же самое. Вот и вся разница. Те, кому повезло, судят тех, кому не повезло, а при другом раскладе могло быть и наоборот.

— А что с адмиральской дочкой?

— Отпустите, пожалуйста!

Я стоял перед шоколадной ковбойшей, пытающейся, не привлекая внимания, высвободить свою маленькую ручку, не упустив зажатую в нашем рукопожатии сторублевку.

— Хорошо, хорошо, расскажу и про адмиральскую дочку, — прошептала она, видя, что высвободиться не удается. — Она очень важная и добродушная барыня. Полный дом чад и домочадцев, и всеми она правит. Строго, но щедро и справедливо. Папенька и маменька живут при ней в отдельном флигеле. Маменька учит детишек музыке, а папенька реформирует военно-морской флот.

— Там тоже воюют?

— Для кого это было главной мечтой, те воюют. Но уже убивают друг друга окончательно. А папенька только реформирует. Убивают другие, кому это нравится.

— А Русский Дэнди?

— Отпустите, я полицию вызову!

Вокруг начали приостанавливаться туристы, и я выпустил шоколадную ручку вместе с зажатой в ней сторублевкой.

Чтобы разогнать этот бред, я поливал себя в ванне холодными струями, пока не начал трястись и всхлипывать, но все увиденное и услышанное продолжало жить в глазах и в ушах. Одно было хорошо — зуд в груди рассосался. С трудом оттершись от дрожи, я попытался стереть галлюцинацию телевизором, стараясь утешить себя тем, что отношусь к своему бреду критически, а это сумасшедшим вроде бы не свойственно.

По «Культуре» очень недурно пели «Фауста»; пели на языке оригинала, как теперь принято, и было невозможно понять, Франция это или Удмуртия. Зато современность пробивалась в каждую щель. Фауст ведь был доктор, поэтому он разливался соловьем в белом медицинском халате с бейджиком, и Мефистофель гремел в таком же больничном халате без всяких этих отстойных бородок клинышком. Приближают к современности. А того не соображают, пошляки, что нам нужен мир, наоборот, далекий, иной, и если бы в нашей памяти не проступала каноническая бородка при шпаге и шляпе с пером, то вся эта ахинея и предстала бы ахинеей, каковой она и является. Но неиссякаемое вдохновение пошляка все же слегка отвлекло меня от тягостного опасения, что я сошел-таки с ума.