Когда, немного отойдя, я вновь обернулся, на крайнем дереве сада уже раскачивались два дезертира.

Воровство друг у друга, остервенение даже против своих же — двух кубанцев расстреливают только за то, что они не отдали честь генерал-майору Туркулу.

Меловые кресты на воротах, где хозяева умирают или уже умерли от тифа, а среди них «дите копошится».

И все-таки — сильна, как смерть, любовь — доблестное офицерство, честно становясь друг дружке в затылок, насилует слабоумную нищенку.

А тех, кто комитеты устраивал да Марксов развешивал и кого под горячую руку не повесили, — шомполами их, шомполами!

— Заткнули б глотку, шибче бить можно. Оно и сбиться можно, в подсчете это, при крике, значит. А раз ему сто — так сто и натягивай, раз двести… — Незачем затыкать! Ухо не барабан, не лопнет… — Другим наука!

— Заткнули б глотку, шибче бить можно. Оно и сбиться можно, в подсчете это, при крике, значит. А раз ему сто — так сто и натягивай, раз двести…

— Незачем затыкать! Ухо не барабан, не лопнет…

— Другим наука!

Кому не любо слушать вопли, гоняются за зебрами, за пони из разоренного зверинца.

По полю, быстро обгоняя пони и вырвавшуюся из рук капитана зебру, бежали два страуса. Под хвостами у них болталась подвязанная бумага. Бумага горела.

По полю, быстро обгоняя пони и вырвавшуюся из рук капитана зебру, бежали два страуса. Под хвостами у них болталась подвязанная бумага. Бумага горела.

Но порка все-таки занятие более серьезное.

Из открытых дверей на улицу все еще доносились крики, на этот раз женские. — Как дерганет по задам, — рассказывал возле дверей унтер-офицер сверхсрочного типа. — Как дерганет — аж полосы!..