Наконец бойцы входят в город, на стенах халуп следы пуль, под выбитым окном черепки цветочного горшка, сломанный кустик фуксии, под забором издыхающая лошадь бьет копытом воздух…

Дальше вглубь улицы, под покосившимся фонарем, лежал убитый. На спине его, как горб, вздувалась гимнастерка. «Вот, наконец обуюсь!» — подумал я. Подошел. Черт! Он был уже без сапог… Вечером я пошел к штабу полка. — Идите в комендантскую! — сказал мне адъютант. На дворе комендантской команды лежали убитые. Плечом к плечу. Их было немного — человек пятнадцать.

Дальше вглубь улицы, под покосившимся фонарем, лежал убитый. На спине его, как горб, вздувалась гимнастерка.

«Вот, наконец обуюсь!» — подумал я.

Подошел.

Черт! Он был уже без сапог…

Вечером я пошел к штабу полка.

— Идите в комендантскую! — сказал мне адъютант.

На дворе комендантской команды лежали убитые. Плечом к плечу. Их было немного — человек пятнадцать.

Ноги. Еще ноги. Много, много ног. В сапогах и без. Грязные, запыленные… Я пытливо присматривался: которые сапоги на мою ногу? Наконец подошел к одному из убитых. Лица его я не видел. Оно был прикрыто соломой. Я взял его за ногу. (Какая тяжелая нога!) Сапоги слезали туго. Нога уже остыла и в ступне не сгибалась. — А ну, сильней! Сильнее! — подбадривал меня адъютант.

Ноги. Еще ноги. Много, много ног. В сапогах и без. Грязные, запыленные…

Я пытливо присматривался: которые сапоги на мою ногу?

Наконец подошел к одному из убитых. Лица его я не видел. Оно был прикрыто соломой. Я взял его за ногу. (Какая тяжелая нога!) Сапоги слезали туго. Нога уже остыла и в ступне не сгибалась.

— А ну, сильней! Сильнее! — подбадривал меня адъютант.

В открытую калитку сада входили, ведя пойманных дезертиров, взводы офицерской роты. — Десятого, господин капитан, аль пятого? — услыхал я за собою. Когда, немного отойдя, я вновь обернулся, на крайнем дереве сада уже раскачивались два дезертира.

В открытую калитку сада входили, ведя пойманных дезертиров, взводы офицерской роты.

— Десятого, господин капитан, аль пятого? — услыхал я за собою.