– Тогда что вы тут делаете, почему со мной говорите? – спросила она, ошарашенная.

– Я не верю, что твой муж виновен. Даже не верю, что это сделали анархисты. Бомба взорвалась в хвосте процессии, а не в голове ее, где шли представители власти. Зачем анархистам убивать обычных, простых горожан? – (Хосефа кивнула. Сами анархисты приводили точно такие доводы. Никто не взял на себя ответственность за покушение.) – Но в любом случае, – продолжал священник, – даже если бы он и был в чем-то замешан, все мы – дети Божьи.

– Мы, анархисты, не верим в Бога. Не можем считать себя Его детьми, – возразила Хосефа даже с некоторым ехидством.

– Но вы голодаете так же, как и те, кто верит в Него.

С этим Хосефа, подумав немного, согласилась.

– Преподобный, – сказала чуть погодя ровным и спокойным голосом, – моего мужа держат в Монжуике и жестоко пытают. Вероятно, его приговорят к смерти. Он не бросал бомбу, но против Церкви всегда боролся. Вы думаете, что я, его супруга, воспользуюсь вашей милостью, пока он, не щадя жизни, высоко держит знамя освобождения в стенах проклятого замка?

Преподобный Педро понимающе кивнул.

– Если ты передумаешь или когда-нибудь захочешь меня повидать, приходи, – предложил он, уже направляясь к двери.

– Спасибо за то, что вы сделали для моей девочки, – поблагодарила Хосефа, провожая его на площадку. – И за ваше предложение тоже, – добавила она, когда священник уже спускался по лестнице.

Зато на следующий день посредник, заказывающий шитье, который не раз отправлял Хосефу восвояси, доверху наполнил ее корзину, ничего не объясняя. Хосефа ни о чем не спросила, но про себя подумала о добром человеке, побывавшем накануне у нее дома. В тот день она работала чуть ли не двадцать четыре часа, наверстывая упущенное время. Шила на руках с самой зари при скудном солнечном свете, который так неохотно просачивался меж тесно сомкнутыми домами бедняков, а ночью зажигала огарки парафиновых свечей, за которые отчаянно торговалась со старьевщиками.

– Монсеррат умерла, – начала Хосефа разговор с преподобным Педро: вдруг священника интересует судьба девочки, которую он защитил девять лет назад.

– Знаю, – к ее удивлению, ответил клирик. – Твоя дочь была популярна в квартале. Я за нее молился, – признался он.

Хосефа пожала плечами:

– Мы, преподобный, не верим в загробную жизнь. Мертвым не нужны молитвы.

– Ладно, – кивнул тот, устремив на женщину остекленевшие, усталые глаза, – если Монсеррат нет нигде, ни в каком загробном мире, ее мои молитвы не побеспокоят, а если загробный мир все-таки существует, это ей не повредит, правда?