Если у него есть сын, он никогда не простит отцу дурацкой смерти, как Трей.

Если у него есть маленькая дочь, она будет звать папу, и ей никто не ответит. Как мне когда-то.

Его похоронят и станут вспоминать таким, каким он не был. Идеальным мужем, сыном, отцом. Соседи наденут футболки с его лицом, в его память нарисуют граффити. Кто-нибудь набьет его имя на руке. Он навсегда останется безвременно загубленным героем, а не погубившим меня злодеем. Из-за моей тети.

В новостях покажут ее фото из полиции. Не снимки, где мы с ней сидим, улыбаясь, в ее «катласе». Не то, как она получила наконец аттестат – Джей думала, не дождется – и лыбится как сумасшедшая. Ее с неделю будут всюду обзывать хладнокровной убийцей, а потом кто-нибудь другой совершит еще какую-нибудь жестокость. И тогда о ней буду вспоминать только я.

Она станет чудовищем, защищая от чудовища меня. Или ее кто-нибудь убьет. Так или иначе, ее больше не будет рядом.

Как нет рядом папы.

Все накопившиеся слезы со всхлипами рвутся наружу. Я закрываю рот ладонью. Нельзя, чтобы Джей и Трей меня услышали. Просто нельзя. Но я рыдаю так горько, что едва могу дышать.

Зажимая рот ладонью, я судорожно пытаюсь вдохнуть. Слезы текут между пальцев.

Все-таки Джексоны плачут. Даже если виноваты в чьей-то смерти.

***

Nas называл сон кузеном смерти. И я вдруг понимаю, о чем он. Я не могу уснуть – думаю о смерти. И о пяти словах, которыми ее призвала: «Он целился мне в лицо».

Они лежали во мне тяжелым грузом, и, сказав их, я будто сняла с языка целую гору – но теперь мне кажется, что они никуда не делись. Я до сих пор их вижу – все семь слогов.

Он целился мне в лицо,

Моя тетя теперь все.

В этих пяти словах тетя Пуф услышала совсем другие: «Прошу тебя, прикончи его. Прошу тебя, сломай себе жизнь. Пусть все зовут тебя убийцей – я прошу тебя».

Мои пять слов всю ночь звенят в ушах. Я пишу тете еще два: «Ты как?»

Она не отвечает.