Голос у меня слабый, и я сама себе кажусь маленькой. Вот мама говорит, что папочка ушел от нас на небо. Вот она уезжает, а я умоляю меня не бросать. Никто не понимал, что забирает у меня частичку меня самой.

Кертис садится рядом и, помедлив, осторожно кладет мою голову себе на плечо. Я не сопротивляюсь.

Сил хватает только закрыть глаза. Снаружи воют сирены и кто-то кричит. Копы, по ходу, решили переловить здесь всех Послушников.

Постепенно получается дышать без усилий.

– Спасибо… – От слез заложило нос, и я гнусавлю. Шмыгаю носом. – Спасибо, что увел меня.

– Пожалуйста, – говорит Кертис. – Я поливал бабушкины цветы и видел, как вы с Пуф болтали. Потом подкатил этот фургон. Я кое-что знаю о Пуф и понял, что тебе надо бы сюда.

Я открываю глаза.

– Ты поливаешь бабушкины цветы?

– Ага. Кто-то же должен поддерживать в них жизнь, пока она работает.

Я кое-как сажусь и осматриваюсь. Вся гостиная и вся кухня в горшках, где что-то растет и цветет.

– Офигеть, сколько у тебя работы.

Он хмыкает.

– Ага. Там еще на крыльце парочка. Но мне нравится ими заниматься. Это проще, чем заботиться о собаке или о младших братьях-сестрах. – Кертис встает. – Хочешь воды или еще чего-нибудь?

А в горле что-то пересохло.

– От воды не откажусь.

– Сейчас при… – Он смотрит на мою ногу и хмурится. – Йо, что у тебя с ботинком?

– А что с ним?

Я опускаю взгляд. Один паленый тимб гораздо меньше другого. Отвалился каблук.

Ботинок буквально развалился на части.

– Твою мать! – Я прячу лицо в ладони. – Твою мать, твою мать!