Снаружи раздается громкий лязг, как будто закрывают тяжелую дверь. Наверно, всех наркоторговцев изловили и теперь увезут в центр.

– Жаль, что с твоей тетей так вышло, – говорит Кертис.

Как будто ее убили. Хотя здесь лица сидельцев печатают на футболках наравне с покойниками.

– Спасибо.

Мы долго молчим. Я допиваю воду и ставлю стакан на кофейный столик. Рядом стоит пепельница, и ее явно используют. Может, конечно, Кертис, но что-то я сомневаюсь, даже стол не его. А значит, ее святейшество сестра Дэниелс курит. Не удивлена.

– Еще раз спасибо, что выручил.

– Да забей. Но если в знак благодарности напишешь обо мне песню, я буду не против.

– Все, я тебя не знаю. Разок, может, упомяну, но целую песню? Хрен тебе.

– Разок? Э нет, так не пойдет. Может, хотя бы куплет?

– Ни фига себе, целый куплет?

– Ага, что-то типа: «Кертис мой кореш, мы дружбаны навек. Буду делать бабки, куплю ему лошадку». Каково? – И скрещивает руки на груди как заправский би-бой.

Я хохочу.

– И ты с такими рифмами хотел сделать меня в батле?

– А что не так? Это талант!

– Нет. Жалкое зрелище.

– Эй, не тебе говорить, что я жалкое зрелище. На себя посмотри. – Он большим пальцем стирает у меня со щеки влагу. – Разлила тут сопли и слезы по всему бабушкиному дивану!

Он не убирает руку. Осторожно обхватывает мою щеку.

У меня что-то дергает в животе, какой-то маленький тугой узелок, и я решаю – ну, надеюсь, – что все еще могу дышать.

Он подается поближе, и я не отстраняюсь. Не могу думать, не могу дышать, могу только целовать его.

Прикосновения отзываются в каждой клетке моего тела: то, как он нежно ведет кончиками пальцев по моей шее, то, как его язык сплетается с моим. Сердце колотится как бешеное, одновременно прося чего-то большего и умоляя не торопиться.