– Не могу, я не могу войти, – сказал он.

– Но почему?

Он снова поправил бейсболку и очки.

– Эй, ты чего делаешь? – спросил Джамике.

– Я сильно изменился, – прошептал он. – Посмотри на мое лицо. Видишь этот шрам на нем? Посмотри на мой рот – трех зубов нет, шрам на подбородке. Верхняя губа у меня постоянно распухшая. Я теперь слишком уродлив, Джамике, похож на обезьяну. Я хочу все это спрятать.

Его друг хотел заговорить, но мой хозяин только крепче схватился за него.

– Она меня не узнает. Не узнает.

– Не согласен, брат, – сказал Джамике голосом, в котором слышалось некоторое волнение. Он посмотрел на аптеку, потом на своего друга.

– Почему не согласен? Как она может узнать меня в таком виде?

– Нет, брат. Она не может отвернуться от тебя из-за твоих шрамов.

– Ты уверен?

– Да. У любви другие законы.

– И ты думаешь, я все еще буду привлекательным для нее и с таким лицом?

– Да. И ей нужно знать только одно: почему ты уехал и исчез.

Мой хозяин немного дергался, оглядывался по сторонам, пока говорил. Эгбуну, таким он был: человеком, который, если боится неопределенности, часто сам толкает себя к внутреннему поражению. А когда это случается, когда его дух в ходе схватки повержен, это поражение начинает проявлять себя телесно. Странная вещь, но я видел это много раз.

Джамике отер пот со лба и снова начал говорить, но резко замолчал и похлопал моего хозяина по плечу, чтобы тот повернулся к аптеке.

Этот момент трудно описать, момент, когда мой хозяин, который претерпел такие страдания, увидел женщину, ради которой он бы претерпел все случившееся с ним еще раз. Она вышла из дверей клиники. Она немного изменилась, стала чуть тяжелее, чем та стройная женщина, образ которой он хранил в памяти все прошедшие годы. На ней был длинный белый халат, напомнивший ему о медсестре на Кипре. Из нагрудного кармана торчала авторучка, а в вырезе халата на шее виднелось ожерелье. Он стоял, глядя на нее, пожирая глазами все, что находилось вокруг нее. Она разговаривала с женщиной с двумя детьми – один сидел пристегнутый у нее на спине, другой то тянул руку к Ндали, то убирал назад. Она пыталась было схватить младенца за руку, но тот мгновенно ее убирал, смеялся и поворачивался к матери.

– Я же тебе говорил, что это она, – сказал Джамике, когда другая женщина развернулась и пошла мимо припаркованных машин на улицу. Ндали возвратилась в аптеку.

– Верно, – ответил он. – Это она. – Его сердце теперь колотилось, словно в такт музыки огене[116]. – Верно, Джамике, это она.

Это и в самом деле была она, Эгбуну. Ндали – та самая женщина, чья чи прогнала меня, когда я явился, чтобы умолять ее от имени моего хозяина. И тут мне пришла мысль – хотя за все четыре с лишком года эта мысль меня и близко не посещала, – что ее чи могла воплотить в жизнь свою угрозу и навсегда отлучить свою хозяйку от моего хозяина.