– У вас против меня какой-то заговор?

– Расслабься. – Папа отпил еще немного, пока мама потягивала вино. – Не хочешь выпить с родителями?

– Не особо, – признался я. – Это против правил.

– У нас теперь новые правила, – вставила мама.

– Что плохого в том, чтобы немного выпить со своим стариком? – сказал папа. – Это ведь не первое твое пиво, так в чем проблема?

– Это очень странно, – буркнул я, но глоток все же сделал. – Теперь довольны?

Папа серьезно на меня посмотрел.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал о своих перестрелках во Вьетнаме?

– О да, – ответил я. – Я как раз вспоминал все те истории с фронта, которые ты рассказываешь мне по вечерам.

Папа потянулся и взял меня за руку.

– Согласен, я это заслужил.

Несколько секунд он сжимал мою руку в своей, потом отпустил.

– Мы были на севере. На севере Дананга.

– Ты служил там? В Дананге?

– Это был мой дом вдали от дома, – криво улыбнулся папа. – В общем, мы отправились на разведку. Несколько дней было затишье. Стоял сезон муссонных дождей. Господи, как же я ненавидел эти дожди! Мы вышли под прикрытием. Все было чисто. Нам нужно было только убедиться, что на побережье тоже чисто. И тут разверзся ад. Повсюду свистели пули, взрывались гранаты. Мы попали в засаду. Конечно, не впервые, но в этот раз дело было плохо. Нас обстреливали со всех сторон, и надо было отступать. К счастью, Беккет связался с нашими и попросил прислать вертолет. Среди нас тогда был один паренек – очень хороший, но совсем еще юнец. Ему было девятнадцать. Обычный мальчик. – Отец покачал головой. – Его звали Луи. Каджун[53] из Лафайетта. – По его щекам текли слезы. Он глотнул пива. – Мы никого не бросали на поле боя. Такое было правило. Не оставлять никого. Не бросать на погибель.

По лицу мамы я видел, что она еле сдерживает слезы.

– Помню, мы бежали к вертолету, и Луи бежал прямо за мной, а вокруг свистели пули. Я думал, что всё, я покойник. И тут упал Луи. Он выкрикнул мое имя. Я хотел вернуться. Не знаю, что случилось, но последнее, что я помню, – как Беккет затаскивал меня на вертолет. Я даже не понял, что меня ранили. Мы бросили его там. Луи. Мы его бросили.

Папа закрыл лицо руками и зарыдал. И в этих звуках, звуках человеческой боли, было что-то сродни крику раненого зверя. У меня разрывалось сердце. Все это время мне хотелось, чтобы отец рассказал хоть что-нибудь о войне, но теперь невыносимо было видеть, насколько свежа его рана, не затянувшаяся за все эти годы, и насколько жива его неутихающая боль.

– Не знаю, верил ли я в ту войну или нет, Ари. Наверное, нет. Я часто об этом думаю. Но я все равно записался добровольцем. Не знаю, что я чувствовал к той стране. Моей страной были люди, сражавшиеся со мной плечом к плечу. Только они, Ари. Луи, и Беккет, и Гарсия, и Эл, и Джио – они были моей страной. Я не горжусь тем, что было на войне. Я не всегда был хорошим солдатом. И не всегда был хорошим человеком. Эта война что-то в нас сломала. Во мне. Во всех нас. Но снятся мне только те, кого мы оставили позади.