Здорово!.. Здорово-то здорово, только вот запланированная на вечер выпечка именинного торта по случаю знаменательной даты — двадцатилетия со дня рождения Швырковой — на кухне, наверняка накалившейся за день до состояния доменной печи, казалась прямо-таки преступлением против человечности…

По квартире гулял прохладный ветерок, подгоняемый трудягами кондиционерами. Ура! Да здравствует научно-технический прогресс!

Десять минут под душем, и мысль о бело-розовом, праздничном клубничном торте со свечками захватила с новой силой. Действительно, ну как же не порадовать Швыркову, «до ужаса обожающую все домашнее», в столь торжественный день? Но больше всего, если честно, вдохновляли будущие Анжелкины восторги, и ничего плохого в этом не было: тщеславие, если оно преследует благие цели, — вовсе не порок, а мощный стимул!

Форма с отлично взбившимся тестом проследовала в духовку. Оттуда дохнуло таким сумасшедшим жаром, что снова возникла настоятельная потребность охладиться — выпить ледяного кефирчика и дочитать «Холодный дом».

Стоял жестокий мороз, открытая местность, по которой мы ехали, вся побелела от снега… Температура на кухне определенно понизилась. И взлетела градусов на десять, как только продрогшая бедняжка Эстер распахнула дверь в ветхое жилище кирпичника. Потому что в эту же самую секунду хлопнула дверь и послышался бодрый командирский голос:

— Коробки сюда! Корзину с цветами поставь здесь! Сумка пока пусть тут стоит! Все, Ген, свободен! Завтра часов в десять подъезжай.

Анжелкин отец — только так теперь и следовало воспринимать его — быстрыми шагами вошел на кухню и, заметив сидящую в уголке квартирантку — только так теперь и следовало воспринимать себя в компании с ним, — сделал большие глаза и, поставив на пол громадные пакеты, широко развел руки:

— Какие люди! Привет, Татьяна!

— Здравствуйте. — Равнодушный, с неудовольствием оторванный от книги взгляд не погасил сияющей улыбки господина Швыркова, по-видимому, уверенного в том, что своим появлением он способен осчастливить любого. Вернее — любую.

Не дождавшись возгласов ликования под духовой оркестр, он перетащил пакеты к холодильнику и, вытерев ладонью капельки пота со лба и красных, как томатная паста, щек, подсел к столу.

— Ну и жарища тут у вас в Москве! Анжелы нет? А ты что делаешь?

— Пеку торт.

— Торт? Ты умеешь торты печь? Надо же. А чего читаешь?

— Диккенса.

— Диккенса? И как, интересно?

— Очень.

Судя по запаху, корж в духовке дошел до кондиции. Все с тем же строгим и неприступным видом она молча выключила духовку, надела рукавицы, достала раскаленную форму и ловко, несмотря на то, что нежелательный свидетель с недоверчивой усмешечкой внимательно следил за всеми ее манипуляциями, перевернула желто-румяный, пухленький корж на заранее приготовленную на столе деревянную доску.