— Можно временно вытащить эти бутылки?.. Тогда возьмите, пожалуйста, Николай Иванович.

— Иванович? Хм… Хотя вообще-то правильно.

Он подошел сзади, вплотную, большой, горячий, и вместе с бутылкой крепко, вовсе не как Иванович, сжал пальцы… Казанова пошел в атаку!

Лицо «коварного Казановы» не выражало ничего, кроме удивления:

— Ты что это так побледнела? Давай-ка садись, отдыхай, я сам твой торт уберу. В принципе уже пора и на стол накрывать.

Вовсе не побледневшая, а, конечно же, покрасневшая, она опять уставились в спасительного Диккенса. «Прощайте» — в знак того, что мы навсегда прощаемся с этой темой… Верно! Давным-давно следовало просто закрыть «тему». Тем более что ее, кажется, и не было. В противном случае он повел бы себя по-другому. Или все-таки «тема» присутствовала? Почему, в одиночку накрывая на стол, он приговаривал так, словно они хозяйничали вдвоем: «Рыбку мы положим сюда… икорку выложим туда… огурчики нарежем так, помидоры вот так… маслины куда?.. сюда!.. где салфетки?.. где у нас масло?.. хлеб мы поставим тут… помоем фрукты… положим в вазу…»? Что это, оговорки по Фрейду? И почему все время только Татьяна, а не Танечка или просто Таня?

— Ну, как, Татьяна?

— Нет слов!

И правда наделенный выдающимися домоводческими талантами, Анжелкин отец разулыбался, кокетливым мужским жестом откинул волосы со лба и вдруг в один прыжок очутился рядом. Положил руку на спинку дивана, как будто собрался обнять, и, склонившись — почти щека к щеке! — заглянул в книгу:

— Небось, про любовь? Нет?.. Он закрыл глаза рукой и отвернулся. Стану ли я когда-нибудь достойной его слез? Надо же! А чего мужик плачет? Девушка не любит?.. Любит? Во, дурной! И тебе, что, нравится эта чушь?

Дыхание с оттенком острых маслин, запах парфюма, запах пены для бритья, проявившийся в опасной близости его щеки и подбородка, наверное, подействовали бы, как хлороформ, если бы господин Швырков не замахнулся на Диккенса.

— Во-первых, Вудкорт — не мужик, а джентльмен! Во-вторых, разве можно судить о книге, выхватив из нее две фразы наугад? А в-третьих, «Холодный дом» написан в середине девятнадцатого столетия. Поэтому Вудкорт плачет. В конце восемнадцатого — начале девятнадцатого, в эпоху романтизма, он бы рыдал. В современной литературе вы, конечно, вряд ли такое встретите, и это вполне объяснимо. После невиданных по своим масштабам и жестокости войн двадцатого века человечество утратило сентиментальный взгляд на мир, поменяло приоритеты. Стало жестче, циничнее. С нашей ментальностью нам сложно понять людей того времени, но это вовсе не значит, что они были глупее нас. Просто они — другие!