Драный стул еле втиснулся в узкий проход между кроватями. На соседней кровати кто-то, накрытый с головой, стонал во сне. Жека тоже застонала, неловко сдвинувшись поближе, чертыхнулась и здоровой рукой сделала знак наклониться.

— У меня там… дома занач…ка есть, ты знаешь где… принеси… тыщи две пока. Врачу надо отстегнуть… сестрам милосердия… а еще в Достоевском… во втором томе… пятьсот баксов. В случае чего… на похороны. — Жека, несомненно, шутила, но от ее черного юмора по коже побежали мурашки.

— Теть Жень! От вас ли я такое слышу?

В припухших глазах блеснули слезы. Жека отвернулась, чтобы их скрыть, шмыгнула носом и снова поманила. Жалобный шепот сквозь слезы: «Достала меня эта больница. Не могу больше. Танюх, забери меня отсюда!» — обнажил всю меру ее страданий. Но слабая, беззащитная, жалкая Жека — это нонсенс, явление временное, и очень скоро она будет страдать из-за своих малодушных признаний.

— Не нужно больше ничего говорить, я все отлично понимаю.

Собственно, что тут было понимать? Любой нормальный человек впал бы в отчаяние, очутившись на этой тюремной койке, в этой «палате номер шесть», наполненной холодным, серым светом дождливого дня, дыханием, сопением и судорожным похрапыванием пяти посторонних теток. Тем более человек с таким независимым характером, как у Жеки. Существование на просвет для нее наверняка было пыткой.

— Не волнуйтесь, теть Жень, скоро будете дома. От кого это зависит?

— От палатного врача… Николая Петровича… он такой… с бородой.

В ординаторской ни одного бородатого не обнаружилось. Охваченная страстным желанием побыстрее вызволить тетеньку из стен этого богоугодного заведения, пропахшего капустой, как во времена гоголевского Земляники, она нахально заглянула во все палаты. Безрезультатно!

Тем временем какой-то бородач покуривал на периферийной лестнице под названием «Запасной выход» в компании с густо накрашенной девицей в медицинской униформе. Правда, обтянутый светло-голубым халатом живот и высокий колпак на голове выдавали в нем, скорее, повара из больничной столовой, который целый день и тушит в подвале пресловутую капусту, чем врача, но вместе с тем повар, пожалуй, был бы поярче и пооптимистичнее. Он-он! От этого бесцветного толстяка, бесформенностью, унылостью и мелкими глазками напоминавшего «свадебного» медведя советского производства, найденного при разборке пыльных антресолей, веяло той же самой серой, беспросветной тоской, что и от Жекиной палаты. Интересно, розовеет ли доктор, когда больные отстегивают ему денежки?

— Николай Петрович? Добрый день.