Он уже стоял у подъезда, на том самом месте, где когда-то встретились дедушка с бабушкой и полюбили друг друга с первого взгляда. В его взгляде было лишь усталое безразличие.

— Ну, все, пока, садись в машину, Гена ждет.

— Подождите минутку… — Сквозь пелену слез и упавших на лицо волос его светлые ботинки казались почти черными. Это они так испачкались после долгих поисков, прыжков по «могилам». — Я только хотела сказать вам… на прощание. Наверное, у меня ужасный характер, но я… — Собравшись с духом, она подняла голову и… чуть не потеряла сознание: прикрыв ладонью рот, он сотрясался от смеха. Проглотил смех и изобразил на лице святую невинность:

— Что ты на меня так смотришь? В принципе я согласен. Насчет характера.

В изумлении вытаращенные на него глаза метнулись в сторону, промчались по всем машинам, припаркованным с обеих сторон мостовой. Серебристого «мерса» и в помине не было! А Гена, надо полагать, видел уже третий сон.

— Ах вы!.. — Непослушные руки отказались сложиться в кулаки и, вместо того чтобы как следует поколотить притворщика, лебедиными крыльями обвились вокруг его шеи. — Обманщик, жалкий комедиант…

— Ага, иезуит… — Губы под губами счастливо смеялись. — Но надо же было проучить тебя за твои фокусы? Ты вообще соображаешь, что делаешь? Шпаны кругом полно, парни какие-то поддатые шляются по переулку, а если б они тебя затащили, к примеру, в тот пустой дом?.. А?

— Вы собирались растерзать их на мелкие кусочки? Ну, когда ломали там двери… Да?.. Вы мой герой, мой Робин Гуд! И я вас обожаю… — Родинка под правым ухом была еще вкуснее, чем прежде.

— Хи-хи-хи… не, я не Гуд. Просто очень разнервничался, когда такая куколка взяла и сбежала от меня на ночь глядя! — Расхохотавшись на всю ночную Москву, он обнял с такой силой, что чуть не остановилось сердце. Все-все эмоции, накопившиеся за сорок четыре дня невыносимой разлуки, наконец-то вылились в у-мо-пом-ра-чи-тель-ный поцелуй. И ум помрачился…

Да-да, все это определенно уже было когда-то. И таинственная комната, не имеющая стен — стены сливались с мраком летней ночи за окном-эркером, — и огромная в пустоте кровать, и голубой шелк подушки, холодящий щеку. Но когда же? Генетическая память, даже если всерьез поверить в ее существование, была здесь ни при чем: гостиная прапрабабушки или бабушкина комната в коммуналке никогда не выглядела так, как сейчас, спальней и, следовательно, такой не могла закодироваться в генах памяти.

Перевернувшись на бок, поближе к букету темно-лиловых флоксов, она вдохнула их тонкий, сладковатый аромат, закрыла глаза и еще раз медленно провела рукой по прохладному шелку… Сны! Майские сны! Конечно!