Внизу, в переулке, спали машины. Смутные, сливающиеся с ночью очертания домов вдалеке приобрели геометрическую четкость — это Колючкин выключил свет. Выключил и сел рядом, на подоконник.

Его губы, целуя, шептали что-то, как будто бы о чем-то спрашивали, но, растаявшая, оглохшая в колдовских объятьях, она не слышала ничего и ровным счетом ничего не соображала, пока хрипловатый голос не произнес возле уха:

— Ты останешься здесь со мной?.. Ну, я имею в виду… навсегда.

— Я… я не знаю. Если честно, я никогда не думала об этом… То есть, нет, конечно, думала, но как о чем-то нереальном, быть может, далеком… И папа мне не разрешит.

— Папа?.. Ладно тебе, не придумывай.

Это шутливое «не придумывай» неожиданно ранило больно-пребольно… А что если она действительно придумывает? Почему папа ни разу не позвонил, даже вчера, в день рождения? Вдруг его и правда больше уже не волнует судьба любимой дочери?

Чуткий к малейшим оттенкам настроения, Колючкин взял за руку и стал осторожно перебирать пальцы.

— Я что-то не то сказал? Извини…

Ласковый поцелуй стал таким страстным, что чаша весов резко склонилась в пользу «да», однако чуть в голове прояснилось, опять перевесило «нет».

— Дело не в том, что папа мне не разрешит. Это я оговорилась от неожиданности. Если я… скажем так, изменю образ жизни, папа будет ужасно разочарован. Решит, что я легкомысленная, неблагодарная… и будет прав. Понимаете, он потратил на меня массу времени — читал разные умные книги, рассказывал, словом, усиленно образовывал. Вряд ли я закончила бы школу с золотой медалью и поступила в университет, если бы не папа. Он занимался со мной и математикой, и историей, и литературой, и философией. Чтобы взять мне репетитора по английскому, продал свою коллекцию старинных монет. Папа считает, что у меня уникальные способности к науке… И вообще, мы с ним друзья, единомышленники. Наверное, я чересчур зависима от его мнения, но для меня всегда было очень важно, что папа подумает обо мне…

Мысли радостно-неразумные исподволь теснили разумные, и в результате получился какой-то сумбурный детский лепет, однако Колючкин воспринял его на удивление серьезно. Задумался и вздохнул так тяжело, как не вздыхал, кажется, никогда.

— Счастливый у тебя отец! Позавидуешь!.. А я, вот, своим детям не нужен. Вернее, очень нужен, но не так… Знаешь, я неделю не спал, все думал: как я Максимке скажу, что подал на развод? Мямлил-мямлил, а мой пацан мне и говорит: чего ты, пап, так переживаешь? Все нормально. Главное — ты нам денежек побольше приноси. И убежал играть с ребятами… — Усмешка у него вышла горькая. Еще бы! Ведь он обожал этого ничтожного мальчишку. Видимо, такого же ничтожного, как Анжелка… Но, может быть, и нет.