– Ты больная?! – вскричал Никита. – Не смей!
– Тебя забыла спросить. Я всегда мечтала стать врачом.
– Грудь не смей трогать. Да все пацаны же… – Никита замолк, видимо вспомнив, что все же существуют определенные вещи, которые не должны стать достоянием общественности.
– Пусть станет достоянием общественности, – сказал Натан Давидович, глядя на крошки в опустевшей тарелке, – что Комильфо меня террозирует. Да это и так достояние общественности. Она невозможный человек, у нее не все дома, и она даже не способна сказать вслух три простых слова на русском языке. Но я ее люблю все равно. Я сто раз пытался ее разлюбить, но у меня ничего не вышло. Вот это настоящее наказание.
– Вам нельзя расставаться, – изрек Юра. – Вы самая устойчивая пара во всей нашей группе, да и единственная на данный момент. Вы оплот стабильности.
Ничего себе “оплот”. Если это оплот, то как выглядит нестабильность?
– Шульц прав, – произнесла моя бывшая лучшая подруга. – Комильфо, скажи Натану Давидовичу, что ты его любишь.
Я была очень тронута всем происходящим. Нет, “тронута” – слабое слово.
– Пусть станет достоянием общественности то, что написала Влада, – сказала я.
– Ты уверена? – впервые заговорил Тенгиз.
Все уставились на него с изумлением, будто только сейчас вспомнили о его присутствии.
– Да.
– Комильфо… – Потусторонний черный взгляд просверливал меня до самой изнанки. – Разве ты хотела это сделать достоянием общественности?
– Последняя воля человека – закон, – с достоинством произнесла я.
– Окей.
Вожатый достал из кармана сложенный вчетверо лист, выдранный из школьной тетрадки, тщательно исписанный с двух сторон, и зачитал вслух: