– Окей, тогда вот, послезавтра в пять еще свободно.

Я вписала свое имя в пятое мая в 17:00. Официоз был неприятным.

– Можно я тогда завтра после уроков поеду навестить Владу? – неожиданно для самой себя спросила я.

– Одна?

– Одна.

– Я посовещаюсь с коллегами и дам тебе ответ.

– Хорошо, – совсем сникла я.

– Иди в школу, звонок через пять минут. В столовую уже не успеешь, прихвати запасной бутерброд.

Я послушно взяла с лотка булку с сыром, завернула в целлофановый пакет, положила в портфель и поблагодарила девчонок из Вильнюса.

После уроков я рассказывала Маше о вчерашнем дне рождения. Маша меня улыбчиво поздравила, потом благостно слушала, а пока я рассказывала, мне снова стало счастливо, почти как вчера, потому что счастье воскрешается, когда о нем говоришь вслух, но в какой-то момент она поджала под себя ноги. Это всегда было не просто так и что-нибудь означало. Сейчас это означало, что стих Тенгиза, который я ей зачитала наизусть, ей не понравился. Что в нем могло не понравиться, я не могла понять, поэтому спросила об этом Машу.

– Почему ты предположила, что стихи мне не понравились? – попыталась Маша улизнуть.

– Это очевидно по вашему выражению лица, – соврала я, потому что не хотела открывать ей тайну про говорящие ноги, не то она, чего доброго, перестанет их поджимать, и мне придется вслепую угадывать ее реакции.

– Какое у меня выражение лица?

– Недовольное.

Маша сделала глоток из стакана. Потом принялась молчать и смотреть на меня. Я тоже молчала и смотрела на нее. Игра в гляделки продолжалась минуты две. Я победила. Маша отвела взгляд и сделала еще один глоток.

– Ты многое подмечаешь, Зоя.

– Да, я знаю, я чуткая, вы мне говорили.

– Раньше ты часто говорила о Фриденсрайхе фон Таузендвассере и о дюке.

– Это плохо?

– Что плохо?