Металл был холодным. Металл был прочным. Металл никогда не исчезнет, не разложится. Металл никогда не обманет, никогда не предаст. Металл всегда одинаков.

Мне не хотелось плакать, не было слез – они окаменели, затвердели, застряли, и от этого было еще жутче, еще неприкаяннее, еще безысходнее. Меня накрывало чем-то тяжелым и беспорядочным, как мусорный шквал, потом оно отступало и заново приливало с новой силой.

Мама, папа, бабушка, дед и брат. Роднее их у человека нет и быть не может, разве что собственные дети. Детей у меня пока не было, но я и представить себе не могла, что когда-нибудь стану им врать. Так долго врать. Я представить себе не могла, что когда-нибудь устрою против них подлый заговор, в котором будут участвовать решительно все члены семьи, от брата, который так своевременно расскажет мне, что я еврейка, до мамы, вдруг вспомнившей о своей израильской семье, а ее поддержат бабушка и дед, тогда как папа будет делать вид, что он против поездки в Израиль, тем самым распаляя мое “назло” еще больше. Чем думали все эти чужие люди? Чего они ожидали? Что я никогда не узнаю? Что не замечу, когда мой папа умрет? Что прощу их, потому что горе окажется сильнее предательства?

Какого черта они послали меня в эту ужасную страну, где вечная жара, где одних детей убивают, другие самоубиваются, а третьи, получив в руки автомат, решают, что им можно безнаказанно трогать руками все, что плохо лежит?

Пусть бы эту страну разбомбили скады и катюши. Пусть бы на нее напали сразу Ирак, Египет, Сирия, Ливан и Иордания, окружили со всех сторон и всех бы расстреляли, начав с солдат израильской армии и закончив мадрихами Деревни Сионистских Пионеров. Пусть бы на нее обрушилось цунами, тайфун, ураган, землетрясение, потоп и пожар и стерли бы ее с лица земли, все стерли, от тель-авивских пляжей до Мертвого моря, от Иудейской пустыни до Храмовой горы, от Голанских высот до Эйлата. А я стояла бы на пепелище и громко хохотала.

А заодно пусть то же самое произойдет и с Одессой, с городом, который меня предал. Ведь все в нем было ложью. Все было ненастоящим, подделкой, подменой, фальшью, потому что Одесса была состоянием детства, а детство мое являлось не чем иным, как сплошным обманом. Аннабелла оказалась права: никому нельзя доверять, никогда, даже памятникам.

В тот момент мне показалось, что на всем белом свете только она одна и смогла бы меня понять, эта ненормальная Влада Велецкая, в ненормальности своей бывшая единственным нормальным человеком во всем мире. Ведь ее неадекватность соответствовала реальности, в которой она существовала, тогда как моя адекватность безумной реальности ничуть не соответствовала. Кто же из нас была сумасшедшей?