– Я тебя не тяну.

– Я дико соскучился по этому городу. Смотреть на него издали – совсем не то же самое, что находиться в нем.

Это было правдой.

– Говорящий город. У него свой язык. Слышишь, как он с тобой говорит? Понимаешь?

Я слышала. И понимала. Ветер говорил на помеси арамейского с древним ивритом. Он пел: “Если только можно, Авва, Отче, чашу эту мимо пронеси” и “Вижу поддуваемый ветром кипящий котел и лицо его со стороны севера… От севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли”. И еще он причитал: “Эйха яшва бадад” – “Как одиноко сидит город, некогда многолюдный”. И кричал по-арабски: “Алла уак-бар! Ашхаду ан ла илаа ила-лла!” и шептал “Хабиби, хабиби, хабиби… ”.

Тенгиз осмотрел меня с ног до головы и явно хотел что-то соответствующее моменту сказать, спросить или объяснить, но передумал и взял меня за руку.

Тенгиз обладал многими хорошими качествами, делавшими его единственным в своем роде мадрихом, но одним из самых главных было чувство своевременности. Правда, в случае с потаканием вселенской лжи оно его подвело. Еще я думаю, что он взял меня за руку, потому что ему до сих пор было страшно вне деревенской ограды.

Он сказал:

– Хочешь, пойдем в Старый город? Смотри, там наверху Сионские ворота.

Я поняла, что ему очень хотелось пойти в Старый город. Он не был в нем пять лет, хоть и видел издали.

Мы пересекли Геенну, перебежали дорогу и начали взбираться по холму к Сионским воротам.

Некоторое время мы шли молча. Пока мы так шли, я перестала думать о себе и стала думать о нем. Так получилось само собой, и это тоже принесло облегчение. Я пыталась представить, что думает и что чувствует человек, который столько лет не выходил за ограду Деревни. Это было сложно представить, очень сложно. Наверное, так чувствует себя слепой, который вдруг прозрел, или инвалид, который вдруг смог ходить. Это одновременно дезориентация, ошеломительное чувство свободы, гордость свершения, и невозможность полностью себе доверять, и страх отката, но все равно не совсем то. Одна из тех ситуаций, которую, если сама не проживешь, до конца не поймешь. Может ли вообще один человек полностью понять другого, если не побывал в его шкуре? А разве кто-нибудь когда-нибудь бывал в чьей-нибудь шкуре, кроме своей собственной?

Его рука была холодной. Я испугалась.

– Ты все еще боишься?

– Я испугался. – Тенгиз сжал мою руку покрепче. – Я так перепугался, что выхода у меня не осталось. Но ты ответственный ребенок, ты бы не стала делать глупости.

Мне захотелось фыркнуть, но я сдержалась.

– Ты в порядке, Комильфо? Ты похожа на Гавроша, упавшего с баррикад в лужу с помоями.