Тенгиз покупал и готовил еду, где-то доставал баснословно дорогие коньяки, колбасы, ветчины, бананы и апельсины. Развлекал всех байками о своей службе в войсках запаса под Ливаном и безнадежно устаревшими анекдотами.

Он сидел с нами семь дней, и так насиделся, что всем стало казаться, будто он сидел там всегда. Никто не выгонял Тенгиза во двор, когда он закуривал. А запах сигарет в квартире на площади Потемкинцев был таким родным, что казалось, будто никто не умирал. Тенгиз слился с моим домом точно так же, как слился с Деревней. Больше невозможно было представить один без другого.

Если бы у меня все еще работало воображение, я бы непременно представила, как пару месяцев спустя мама и Тенгиз идут в загс и все мы живем долго и счастливо. Но поскольку воображение у меня напрочь отшибло, я ничего такого себе не представляла, а просто существовала в этом нелогичном пространстве, в котором существовать было относительно неплохо, если учитывать предлагаемые обстоятельства.

Таки да: Тенгиз был специалистом по финалам.

Однако, несмотря на умершее воображение, башка моя все еще хорошо варила, и я отчетливо понимала, что он делал. Ну и на здоровье.

Трахтманы тоже поселились в “Лондонской” и много гуляли по Одессе вместе с мамой, хоть и это было не по правилам шивы. С одной стороны, я философски одобряла происходящее, а с другой – философски обижалась от имени папы, потому что такое было впечатление, что он должен был умереть, чтобы они воссоединились, а это совсем ни в какие правила не укладывалось.

После школы к нам заходил Митя Караулов и его мама, но мне совершенно не о чем было с Митей говорить, и я понятия не имела, как ему рассказать, что со мной произошло за этот год, к тому же постоянно вырывались ивритские слова. Но Митя не обращал внимания и рассказывал про нашу – мою бывшую – школу, про его тусовку и предлагал смотаться в Аркадию, где открылись новые кафешки. Тенгиз Митю поддерживал, но я говорила, что это не по правилам семи траурных дней, и поэтому отказывалась. В Митином присутствии я тосковала по Натану Давидовичу.

Я предпочитала бродить по Одессе в одиночестве. По обшарпанной, обнищавшей, покосившейся и осиротевшей Одессе. По маленькому курортному городку, возомнившему о себе невесть что. Раздутый миф о ней был в сто раз больше, чем она сама. А по реальности этого города не ходили пророки и не дули библейские ветра. Лишь Мендель Крик громыхал своей колымагой, Гаврик водил Петю по трухлявым трущобам, и Остап Бендер ковырялся в стульях. На улицах я не видела ни одной беременной женщины. Одесса стала плоской.