Однажды оказалась у памятника графу Воронцову и возблагодарила его за то, что хоть он остался большим, величественным и недосягаемым. Походила вокруг, покачалась на цепях у постамента, но Воронцов был таким высоченным и голова его терялась так далеко в небесах, что общаться с ним было абсолютно бессмысленно.

В глубине души я надеялась, что Одесса выведет меня из бездушного состояния и подарит хоть какое-то чувство, но ничего не обнаружилось, даже разочарования. В тумане блуждать больше не получалось – я пребывала в тотальном реализме. Я отдавала себе отчет в том, что на улицы этой Одессы пришли страшные времена. Но они меня не касались.

Я шла по Дерибасовской, изуродованной дешевыми рекламными вывесками, аляповатыми зонтиками на террасах пивных и лотками с бесполезной дрянью для туристов, которых больше в Одессе не было. Зато были нищие, пьяницы, храпевшие на скамейках Горсада, выключенный фонтан и пенсионерки в косынках, с протянутыми для милостыни руками.

Я покопалась в карманах и ничего в них не нашла. Тогда я сняла цепочку со звездой Давида, которую мне подарил Натан на день рождения, и отдала ее особенно несчастной и особенно сгорбленной бабульке. Та осенила меня крестным знамением и что-то пробормотала, но я не знаю что.

Я сходила в православный храм на улице Гаванной и постояла там среди старушек, лампад и икон. Но поскольку мой папа не был православным, я ничего не почувствовала. Мой папа был атеистом, а у атеистов нет наследия. Мой папа был советским человеком, а у них не осталось наследия, потому что все советское в те годы считалось пошлым и все хотели походить на Запад. Я решила обратиться к науке, так что мне пришлось читать Маркса и тупить, глядя в математические учебники, но кроме фрустрации я опять ничего не почувствовала.

Вечером Тенгиз вернулся с пакетами, полными продуктов, как к себе домой или как в Клуб. Он не стучал в двери, потому что по правилам шивы двери дома скорбящих должны оставаться открытыми для всех. Он спросил, что я читаю, и я сказала, что “Капитал”.

– Романтическая литература. – Он подсунул мне тарелку, на которой лежал бутерброд с сыром и нарезанный огурец.

Но ничего, кроме раздражения, я не почувствовала.

– Я уже поужинала. Хватит пихать мне еду.

– Съешь бутерброд.

– Оставь меня в покое. Ты меня совсем не слушаешь, как будто я воздух. Я не голодная, и мне не нужны твои одолжения. И не надо строить из себя святого праведника, когда ты похож на мусульманского шахида после тридцати дней Рамадана.

– Неужели я действительно настолько похож на террориста? – Тенгиз равнодушно почесал бороду.