В голове запело: “Асседо благословенно, Асседо благословенно”. Кажется, я даже забормотала это вслух, но не уверена.

– У нас так и не случилось официальной встречи для подведения итогов. – Тенгиз уселся по-турецки на плиты беседки в Уголке старой Одессы. – Представь себе, что мы в Деревне, в кабинете мадрихов. Как прошел твой год, Комильфо?

Он что, опять издевался?

– Почему я постоянно должна все тебе рассказывать? Почему ты не можешь хоть один раз что-нибудь рассказать мне?

– Почему не могу? Могу. Что тебе рассказать?

– Что-нибудь о себе.

– Ладно.

И Тенгиз рассказал мне о том, как он потерял Зиту и что с ним после этого происходило.

Он оказался хорошим рассказчиком, он так рассказывал, будто говорил не о себе, а о каком-то своем близком друге, которому сопереживает, но не отождествляется вполне. Может быть, поэтому эта история меня коснулась, тогда как все остальное, происходящее непосредственно со мной здесь и сейчас, будто вовсе меня на касалось.

Он умолк, когда дорассказал, как Фридман завязал ему глаза и обматерил охранника.

А пока он молчал, я поняла, что он уже очень давно узурпировал главную роль в моей личной истории, стал ее главным героем. Как так получилось? Я не знаю. А имя ему я так и не придумала.

– Когда ты вернешься? – вдруг спросил Тенгиз.

Этот вопрос, который до сих пор не был задан вслух, застал меня врасплох.

– Ты ведь вернешься в сентябре? – переспросил он, а потом как утвердил: – После летних каникул.

И было нечто в его тоне, что мне не понравилось.

Наступили сумерки, решетка беседки отбрасывала на его лицо причудливую тень.

– Я уже вернулась, – я сказала. – Сколько раз человек может возвращаться?

Ответа не последовало.

– Не надо было врать мне про чемоданы, – я сказала. – У меня вся жизнь в этих чемоданах. Все мои вещи и подарки для родителей Натана и Алены. Это безответственно.

– Вся жизнь в чемоданах, – повторил Тенгиз. – Именно так.